Неточные совпадения
Может ли человек быть спасен и унаследовать
жизнь вечную за подвиг
красоты или подвиг познания?
Творчество тварных существ может быть направлено лишь к приросту творческой энергии бытия, к росту существ и их гармонии в мире, к созданию ими небывалых ценностей, небывалого восхождения в истине, добре и
красоте, т. е. к созданию космоса и космической
жизни, к плероме, к сверхмирной полноте.
В Джоконде есть вечная
красота, которая войдет в вечную божественную
жизнь.
Те, которые не предназначены быть святыми, те не должны дерзать познавать, творить
красоту и
жизнь иную.
В классическом языческом искусстве творческий акт художника приспособляется к условиям мира сего, к
жизни в
красоте здесь.
Эстетизм хотел быть всем, быть другой
жизнью, он переливался за границы искусства, он жаждал претворения бытия в искусство, отрешения от бытия, жертвы
жизнью этого мира во имя
красоты.
Навеки утверждена автономность
красоты, ее несводимость на добро и истину, ее самостоятельное место в божественной
жизни.
Красота — не только цель искусства, но и цель
жизни.
Символизм и эстетизм с небывалой остротой поставили задачу претворения
жизни в
красоту.
И если иллюзорна цель превращения
жизни в искусство, то цель претворения
жизни этого мира в бытийственную
красоту, в
красоту сущего, космоса — мистически реальна.
Императив творить
красоту во всем и везде, в каждом акте
жизни, начинает новую мировую эпоху, эпоху Духа, эпоху любви и свободы.
Теургия — искусство, творящее иной мир, иное бытие, иную
жизнь,
красоту как сущее.
Теург творит
жизнь в
красоте.
Наша
жизнь не пластична, безобразна, наш дух не воплощается в образы
красоты.
Философия и наука есть неудача в творческом познании истины; искусство и литература — неудача в творчестве
красоты; семья и половая
жизнь — неудача в творчестве любви; мораль и право — неудача в творчестве человеческих отношений; хозяйство и техника — неудача в творческой власти человека над природой.
Правда и
красота не могут восторжествовать в плоскости мира, в широком поле родовой
жизни, они возносятся на крест и лишь через мистерию распятия воскресает роза мировой
жизни.
Вам все эти
красоты жизни, можно сказать — nihil est, [ничто (лат.).] аскет, монах, отшельник!.. для вас книга, перо за ухом, ученые исследования, — вот где парит ваш дух!
Это влечение к всякой видимой красоте, всего более к красоте женщины, как лучшего создания природы, обличает высшие человеческие инстинкты, влечение и к другой красоте, невидимой, к идеалам добра, изящества души, к
красоте жизни!
Красота жизни заключается в резких контрастах. Как было бы приятно из удэгейской юрты сразу попасть в богатый городской дом! К сожалению, переход этот бывает всегда постепенным: сначала юрта, потом китайская фанза, за ней крестьянская изба, затем уже город.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева
красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный
жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Чичиков, со своей стороны, был очень рад, что поселился на время у такого мирного и смирного хозяина. Цыганская
жизнь ему надоела. Приотдохнуть, хотя на месяц, в прекрасной деревне, в виду полей и начинавшейся весны, полезно было даже и в геморроидальном отношении. Трудно было найти лучший уголок для отдохновения. Весна убрала его
красотой несказанной. Что яркости в зелени! Что свежести в воздухе! Что птичьего крику в садах! Рай, радость и ликованье всего! Деревня звучала и пела, как будто новорожденная.
Сначала ему снилась в этом образе будущность женщины вообще; когда же он увидел потом, в выросшей и созревшей Ольге, не только роскошь расцветшей
красоты, но и силу, готовую на
жизнь и жаждущую разумения и борьбы с
жизнью, все задатки его мечты, в нем возник давнишний, почти забытый им образ любви, и стала сниться в этом образе Ольга, и далеко впереди казалось ему, что в симпатии их возможна истина — без шутовского наряда и без злоупотреблений.
Эти вопросы давно и часто тревожили его, и он не тяготился холостою
жизнью; не приходило ему в голову, как только забьется его сердце, почуя близость
красоты, надеть на себя брачные цепи.
Но среди этой разновековой мебели, картин, среди не имеющих ни для кого значения, но отмеченных для них обоих счастливым часом, памятной минутой мелочей, в океане книг и нот веяло теплой
жизнью, чем-то раздражающим ум и эстетическое чувство; везде присутствовала или недремлющая мысль, или сияла
красота человеческого дела, как кругом сияла вечная
красота природы.