Неточные совпадения
Меньшинство может быть более приобщено к разуму вселенскому, чем большинство, и потому философия не должна быть непременно для
всех, не приобщенных, не должна опускаться
до минимума, которому дано имя «научность».
Хорошо говорит Лотце: «Из
всех заблуждений человеческого духа самым чудным казалось мне всегда то, как дошел он
до сомнения в своем собственном существе, которое он один непосредственно переживает, или как попал он на мысль возвратить себе это существо в виде подарка со стороны той внешней природы, которую мы знаем только из вторых рук, именно посредством нами же отринутого духа» [См. Лотце. Микрокосм.
Для Фейербаха загадка о человеке оставалась религиозной загадкой [Фейербах никогда не порвал
до конца связи с христианской антропологией, и
весь его атеистический гуманизм пропитан христианством.
Уж слишком хорошо понимает Фейербах, что «Христос есть прообраз, сущее понятие человечества, совокупность
всех нравственных и божественных совершенств, исключающее
все отрицательное и несовершенное, чистый, небесный, безгрешный человек, человек рода, Адам Кадмен (Адам Кадмон) [Адам первоначальный, человек первоначальный — в мистической традиции иудаизма абсолютное, духовное явление человеческой сущности
до начала времен как первообраз для духовного мира, а также для человека (как эмпирической реальности).
Вся потрясающая натурфилософия Бёме, хотя и не
до конца понятная нам, предполагает, что человек — микрокосм и что
все свершающееся в человеке свершается в космосе.
В каждой отдельной способности человека — целый мир в зародыше, который и выявляется от времени
до времени при дисгармоническом раздражении» [См. там же, с. 303.]. «Поскольку человек по своей двойственной природе есть зеркало самой Истины в том смысле, что законы
всего духовного и
всего чувственного коренятся в его собственных законах, постольку человек божественной природы» [См. там же, с. 304.]. «Истинно благая воля в человеке есть Христос в нем» [См. там же, с. 352.].
Человек включает в себя
весь космос, от камня
до Божества, и на нем отпечатлелась
вся мировая эволюция [См. о космичности человека «Die geistige Führung des Menschen und der Menschheit», с.
Но эволюционизм Штейнера делает не
до конца ясным, признает ли он Перво-Адама, Небесного Человека, предшествующего
всей мировой эволюции.
Все существа
до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к состоянию зверя, чем превзойти человека?
Во
всем он хочет дойти
до конца,
до предела, перейти за грани.
У русских мука и болезнь творчества доходят
до предела, и творчество русского гения всегда переливается за
все грани.
«Если преуспел он в посте, во бдении, в псалмопении, во всяком подвиге и во всякой добродетели, но на жертвеннике сердца его не совершено еще благодатию таинственной действие Духа, при полном ощущении и духовном упокоении: то
все таковое чинопоследование подвижничества несовершенно и почти бесполезно; потому что человек не имеет духовного радования, таинственно производимого в сердце» (с. 438).] и мистики говорят, что покаяние должно быть плодоносно, что покаяние не должно доводить
до духовного отчаяния, ибо отчаяние — самый большой грех.
Но склонность школы Фрейда объяснять
все, вплоть
до религиозной жизни, неосознанной сексуальностью принимает формы маниакальной идеи, характерной для психиатров.
Культ вечной женственности
все еще остается в пределах старого человека, в котором отделилось женственное и противоположилось ему, т. е.
до нового рождения.
Тут душа католическая истончается
до потери
всех контуров этого мира,
всей тяжести обмирщенного католичества.
Бытовая православная мораль, доводящая пафос послушания
до покорности и подданства злу и уродству, не есть вечное в христианстве, а лишь временное, как и
все бытовое.
И вместе с тем христианство всенародно-универсально, оно есть спасение
всего мира,
всех и
вся до последней былинки, оно
всех призывает на мессианский пир.
Мистика Индии
вся безликая, не видит личности человеческой в ее метафизической самобытности и прибыльности для жизни самого Бога, она
вся еще
до откровения Человека в Боге, откровения лика через Сына Божьего [В «Голосе Безмолвия» говорится: «Прежде чем разум твоей души прозреет, зародыш личности должен быть разрушен» (с. 23).
В самом начале христианского религиозного пути есть безумное отдание себя Христу
всего без остатка, вплоть
до распятия самой истины, согласие
все получить лишь от Него и через Него.
Все линии культуры доходят
до предельных концов и выходят из дифференцированных ценностей.
Ныне человечество созрело для новой религиозной жизни не потому, что стало совершенным и безгрешным, не потому, что исполнило
все заветы Петровой церкви, но потому, что сознание человека на вершине культуры достигло зрелой и конечной остроты и природа человека раздвоилась
до обнаружения последних своих первооснов.
Грядущее пришествие Христа и раскрытие им
до конца
всей истины об абсолютном Человеке мистически предполагает, что творческой активностью займет человек свое прославленно-царственное место в мире.
«Ведь и я бы мог все это… — думалось ему, — ведь я умею, кажется, и писать; писывал, бывало, не то что письма, и помудренее этого! Куда же все это делось? И переехать что за штука? Стоит захотеть! „Другой“ и халата никогда не надевает, — прибавилось еще к характеристике другого; — „другой“… — тут он зевнул… — почти не спит… „другой“ тешится жизнью, везде бывает, все видит,
до всего ему дело… А я! я… не „другой“!» — уже с грустью сказал он и впал в глубокую думу. Он даже высвободил голову из-под одеяла.
Неточные совпадения
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б
до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Кипя враждой нетерпеливой, // Ответа дома ждет поэт; // И вот сосед велеречивый // Привез торжественно ответ. // Теперь ревнивцу то-то праздник! // Он
всё боялся, чтоб проказник // Не отшутился как-нибудь, // Уловку выдумав и грудь // Отворотив от пистолета. // Теперь сомненья решены: // Они на мельницу должны // Приехать завтра
до рассвета, // Взвести друг на друга курок // И метить в ляжку иль в висок.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли
всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал
до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
С своей супругою дородной // Приехал толстый Пустяков; // Гвоздин, хозяин превосходный, // Владелец нищих мужиков; // Скотинины, чета седая, // С детьми
всех возрастов, считая // От тридцати
до двух годов; // Уездный франтик Петушков, // Мой брат двоюродный, Буянов, // В пуху, в картузе с козырьком // (Как вам, конечно, он знаком), // И отставной советник Флянов, // Тяжелый сплетник, старый плут, // Обжора, взяточник и шут.
Нашел он полон двор услуги; // К покойнику со
всех сторон // Съезжались недруги и други, // Охотники
до похорон. // Покойника похоронили. // Попы и гости ели, пили // И после важно разошлись, // Как будто делом занялись. // Вот наш Онегин — сельский житель, // Заводов, вод, лесов, земель // Хозяин полный, а досель // Порядка враг и расточитель, // И очень рад, что прежний путь // Переменил на что-нибудь.