Неточные совпадения
Философы верят
в науку больше, чем
в философию, сомневаются
в себе и
в своем
деле и сомнения эти возводят
в принцип.
Такая общность, соборность сознания сделает философа
в его интуитивном творчестве менее одиноким и
разделит ответственность за его дерзновение.
[ «
Дело состоит
в направленности кантианства на самое себя: поскольку кантианская трансцендентальная философия исследует познание бытия, постольку трансцендентальное философское познание систематизирует свои собственные принципы; подобным образом трансцендентальная философия будет познавать априорную форму как внечувственно-действующее, но
в логике теперь уже не должно таиться ничего помимо того, что дается априорной теорией и познанием чувственной данности» (нем.).]
См. его «Философия общего
дела» и книгу о нем
В. А. Кожевникова «Николай Федорович Федоров».
Поэтому он сотворен
в седьмой
день.
Образом и подобием Божьим является лишь тот человек, «который имеет
в себе непорочную
Деву Премудрости Божьей…
«До своей Евы Адам был сам непорочной
Девой, не мужчиной и не женщиной; он имел
в себе обе тинктуры — ту, что
в огне, и ту, что
в духе кротости, — и, если б только он устоял
в испытании, он мог бы сам рождать
в небесном порядке без разрыва.
В человека проникает трупный яд окончательно омертвевших ступеней природы и мертвит человека, принуждает его
разделить судьбу камня, пыли и грязи.
Адам, возрожденный через Христа
в нового духовного человека, уже не пассивный и подавленный слепец, а зрячий творец, Сын Божий, продолжающий
дело Отца.
Когда же христианство предлагается как долг и идеал народу, он по естественному чувству самосохранения ищет средств обезопасить себя от «всепоядающего огня» религии, от истребляющих молний неба — и находит это средство
в самостоятельной, объективной ценности церковного символа, религиозной формы, доброго
дела —
в православии, правоверии и обрядоверии».
Человеческая природа, подобная Творцу, не могла быть сотворена Творцом лишь для того, чтобы, согрешив, искупить свой грех и
в дело искупления вложить все свои силы на протяжении всего мирового процесса.
В деле творчества человек как бы предоставлен самому себе, оставлен с собой, не имеет прямой помощи свыше.
Творчество есть
дело богоподобной свободы человека, раскрытие
в нем образа Творца.
В этом великая премудрость Божья
в деле творенья.
В деле искупления греха момент нравственный мистически преображается и просветляется любовью и благодатью, но все еще господствует по видимости над эстетикой и познанием.
Очищенный, просветленный творческий экстаз осуществляет назначение человека [Есть
в России гениальный и дерзновенный мыслитель Н. Ф. Федоров, автор «Философии общего
дела».
В рождении и воспитании родители отдают свою жизнь детям, а
в деле воскрешения начинается возвращение жизни родителям,
в чем и выражается совершеннолетие» («Философия общего
дела», с. 27). «XIX век есть прямой вывод, настоящий сын предшествующих ему веков, прямое последствие разделения небесного от земного, т. е. полное искажение христианства, завет которого заключается именно
в соединении небесного с земным, божественного с человеческим; всеобщее же воскрешение, воскрешение имманентное (курсив мой).].
Литургия должна обнять всю жизнь, не духовную только или внутреннюю, но и внешнюю, мирскую, светскую, превращая ее
в дело воскрешения.
Высокая оценка активности человека
в деле воскрешения доводит Федорова до жутких слов о том, что нужно начать применять действие теллуро-солярной и психо-физиологической силы «на трупы
в видах исследования и даже, быть может, оживления, и не будет ли это первым шагом по пути воскрешения» (с. 289).
Общее
дело должно состоять: «во 1-х,
в обращении рождающей силы
в воссозидающую и умерщвляющей
в оживляющую, во 2-х,
в собирании рассеянного праха и
в совокуплении его
в тело, пользуясь для сего и лучистыми образами, или изображениями, оставляемыми волнами от вибраций всякой молекулы; и
в 3-х,
в регуляции земли, т. е.
в управлении землею как кладбищем — управление же это состоит
в последовательном воскрешении или воссоздании множества поколений умерших —
в воскрешении для распространения через воскрешенных регуляции на все миры, обитателей не имеющие» (с. 426).
Федоров жаждет активного творчества человека
в деле воскрешения умерших,
в победе над смертью, т. е.
в деле искупления.
Научная гносеология всегда имеет
дело с вторичным, творчество — всегда
в первичном.
Творение мира не закончено
в семь
дней.
«Бог почил от
дел своих», мир определен
в своей софийности,
в своих потенциальных элементах, которые для человека
в его историческом труде даны как неизменная основа.
Творчество мира завершено, закончено Богом
в семь
дней.
Положительная, творческая цель и содержание свободы и не могли быть еще сознаны на этой стадии творения, творения семидневного, так как
в творении не было еще откровения Абсолютного Человека — Сына Божьего, откровения восьмого
дня.
Свобода нового Адама, соединяющегося с Абсолютным Человеком, есть свобода творческая, свобода, продолжающая
дело Божьего творения, а не бунтующая против Бога
в отрицательном произволе.
Диавольская свобода раскрывается лишь
в восьмой
день творения как ложное подобие творческой свободы.
Дело Исаака Сирианина было революционное
дело, оно сверхчеловечески противилось ветхой природе,
в нем была динамика
в направлении наибольшего сопротивления природе.
В лучшем случае, творческое
дело Пушкина допускается и оправдывается религиозным сознанием, но не опознают
в нем
дела религиозного.
«Ты юноша или
дева, а Адам был и тем и другим
в одном лице» [Jakob Böhmes sämmtliche Werke, T. III. «Die drei Prinzipien göttlichen Wesens», с. 112.].
«Из-за похоти своей Адам утратил
деву и
в похоти обрел женщину; но
дева все еще ждет его, и если только он захочет вступить
в новое рождение, она с великою честью вновь примет его» [Там же, с. 117.].
Дева была Софией Перво-Адама, утерянной им
в грехопадении.
«Это Премудрость Божья, которая есть
Дева красоты и подобие Троицы, являет собою образ человека и ангела и начало свое имеет
в средоточии креста, подобно цветку, возросшему из духа Божия» [Там же, с. 71.].
«Адам был мужчиною, равно как и женщиной, но и не тем, и не другим, а
девою, исполненною целомудрия, чистоты и непорочности, как образ Божий; он имел
в себе и тинктуру огня и тинктуру света,
в слиянии которых покоилась любовь к себе как некий девственный центр, как прекрасный райский розарий, сад услад,
в котором он сам себя любил; чему и мы уподобимся по воскресении мертвых, ибо, по слову Христа, там не женятся и не выходят замуж, а живут подобно ангелам Божиим» [T. V. «Mysterium magnum», с. 94.].
Христос восстановил андрогинный образ
в человеке и возвратил ему Деву-Софию. «Образ Божий — муже-дева, а не женщина и не мужчина» [Там же, с. 140.]. «Огневая душа должна закалиться
в огне Божьем и стать светлее чистого золота, ибо она жених благородной Софии из семени жены; она — тинктура огня, как София — тинктура света.
Иисус вновь соединил мужское и женское
в единый андрогинный образ и стал «муже-девой».
«Христос затем был рожден
Девою, чтобы снова освятить женскую тинктуру и претворить ее
в мужскую, дабы мужчина и женщина стали муже-девами, как был Христос» [Там же, с. 482.].
Через бессеменное зачатие и нетленное рождение Он разрушает законы плотской природы, показывая, что Богу был, вероятно, известен иной способ размножения людей, отличный от нынешнего, и устраняя самым
делом различие и разделение человеческой природы на полы, как такое,
в котором для человека не было нужды и без которого он может существовать» («Влияние восточного богословия на западное». с.
«Божья воля может быть вмещена лишь чистою, т. е. от всякой тварной воли свободной
Девою, и как земная
Дева (Мария) прославилась через пробуждение
в ней Небесной
Девы, так ждет такое же прославление и всякое возрождение.
Через
Деву Марию началось освобождение человека от этой природной власти, через
Деву Марию земля принимает
в свое лоно Логос, нового Адама, Абсолютного Человека.
И если падение и порабощение старого Адама, ветхого человека укрепило
в мире царство природно-родового рождения через сексуальный акт, то новый Адам, новый Человек мог родиться лишь от
девы, зачавшей от Духа.
Это новое рождение от
девы было мистическим преодолением старого рождения
в природном порядке «мира сего».
Религия искупления отрицает род, сексуальный акт и создает культ вечной женственности, культ
Девы, рождающей лишь от Духа [Л. Фейербах со свойственной ему вывернутой гениальностью говорит: «
В небесную жизнь верит только тот, у кого исчезло сознание рода» («Сущность христианства», с. 151).
Людей связывает не рождение от
девы, от вечной женственности
в Духе, а рождение
в сексуальном акте.
Мефодий написал единственный
в своем роде трактат под названием «Пир десяти
дев или о девстве», весь еще проникнутый духом платоновского симпозиона.
Одна из
дев, Феофила, говорит: «Если бы реки уже окончили свое течение, излившись
в морское вместилище, если бы свет был совершенно отделен от тьмы, если бы суша перестала производить плоды с пресмыкающимися и четвероногими животными и предопределенное число людей исполнилось, тогда, конечно, следовало воздерживаться и от деторождения.
Ибо, когда нарушается телесная гармония от раздражения при сообщении, то, как говорят нам опытные
в брачном
деле, вся мозговая и плодотворная часть крови, состоящая из жидкообразной кости, собравшись из всех членов, обратившись
в пену и сгустившись, извергается детородными путями
в животворную почву женщины.
Прежде всего, мистически и религиозно нельзя отвергать возможности иного рождения, рождения
в духе, рождения от
девы, для богочеловечества, принявшего
в себя Христа.
Вейнингер весь был
в незавершенном, взыскуемом искуплении, но как нехристианин он не знал вечной женственности, принявшей
в себя Логос, он не понимал женственности
Девы Марии.
Неточные совпадения
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; // Для первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и
в самом
деле // Без элегических затей // Весна моих промчалась
дней // (Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать лет?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна
в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и
дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий
день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду
в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли,
дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много
дел, //
В иные книги не глядел.
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые
дни? // Что
день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, //
В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и
день забот, // Благословен и тьмы приход!