Неточные совпадения
Философ может
быть более всех приобщен к соборному, вселенскому разуму, но он может
быть одинок и не понят среди людей, разобщенных с этим разумом и потому отвергающих общеобязательность его
дела.
[ «
Дело состоит в направленности кантианства на самое себя: поскольку кантианская трансцендентальная философия исследует познание бытия, постольку трансцендентальное философское познание систематизирует свои собственные принципы; подобным образом трансцендентальная философия
будет познавать априорную форму как внечувственно-действующее, но в логике теперь уже не должно таиться ничего помимо того, что дается априорной теорией и познанием чувственной данности» (нем.).]
Кант
был совсем подавлен фактом математического естествознания,
делом Ньютона и подавил философию проблемой математического естествознания.
«До своей
Евы Адам
был сам непорочной
Девой, не мужчиной и не женщиной; он имел в себе обе тинктуры — ту, что в огне, и ту, что в духе кротости, — и, если б только он устоял в испытании, он мог бы сам рождать в небесном порядке без разрыва.
Сознание Исаака Сирианина может
быть лишь героическим
делом личности, но как руководство для жизнеустроения человечества, чуждого личного опыта Исаака Сирианина, оно может явиться источником омертвения человека.
Человеческая природа, подобная Творцу, не могла
быть сотворена Творцом лишь для того, чтобы, согрешив, искупить свой грех и в
дело искупления вложить все свои силы на протяжении всего мирового процесса.
Творчество не
есть только борьба со злом и грехом — оно создает иной мир, продолжает
дело творения.
Очищенный, просветленный творческий экстаз осуществляет назначение человека [
Есть в России гениальный и дерзновенный мыслитель Н. Ф. Федоров, автор «Философии общего
дела».
В рождении и воспитании родители отдают свою жизнь детям, а в
деле воскрешения начинается возвращение жизни родителям, в чем и выражается совершеннолетие» («Философия общего
дела», с. 27). «XIX век
есть прямой вывод, настоящий сын предшествующих ему веков, прямое последствие разделения небесного от земного, т. е. полное искажение христианства, завет которого заключается именно в соединении небесного с земным, божественного с человеческим; всеобщее же воскрешение, воскрешение имманентное (курсив мой).].
Для Федорова воскрешение должно
быть не трансцендентным, а имманентным, т. е.
делом человеческой активности.
Для
дела воскрешения всех должно
быть восстановлено всеобщее родство, прекращена рознь.
Воскрешение не мысль только, но и не факт, оно проект; и как слова, или заповедь, как Божественное веление оно
есть факт совершившийся, а как
дело, исполнение оно — акт еще неоконченный; как Божественное — оно решено, как человеческое — еще не произведено» (с. 139).
«Литургия
есть единое, всеобщее, еще не оконченное
дело,
дело всеобщего воскрешения…
Высокая оценка активности человека в
деле воскрешения доводит Федорова до жутких слов о том, что нужно начать применять действие теллуро-солярной и психо-физиологической силы «на трупы в видах исследования и даже,
быть может, оживления, и не
будет ли это первым шагом по пути воскрешения» (с. 289).
По Божьей идее о человеке, которая не может
быть раскрыта одним Богом, а должна
быть раскрыта и человеком, человек призван продолжать
дело Божьего творения.
Положительная, творческая цель и содержание свободы и не могли
быть еще сознаны на этой стадии творения, творения семидневного, так как в творении не
было еще откровения Абсолютного Человека — Сына Божьего, откровения восьмого
дня.
Свобода нового Адама, соединяющегося с Абсолютным Человеком,
есть свобода творческая, свобода, продолжающая
дело Божьего творения, а не бунтующая против Бога в отрицательном произволе.
Любовь
есть содержание свободы, любовь — свобода нового Адама, свобода восьмого
дня творения.
Свобода со Христом и во Христе
есть свобода нового Адама, свобода, любовью расколдовывающая мир, свобода восьмого
дня творения.
Впрочем,
есть более внутренний чин христиан, и никто не должен возлагать упование на сии
дела» («Преподобного отца нашего Макария Египетского духовные беседы, послания и слова», с. 350).
Святоотеческая аскетика
была некогда новым словом, новым
делом в мире, героическим вызовом ветхой природе, ветхому Адаму.
Дело Исаака Сирианина
было революционное
дело, оно сверхчеловечески противилось ветхой природе, в нем
была динамика в направлении наибольшего сопротивления природе.
Дело Пушкина не может
быть религиозно оценено, ибо гениальность не признается путем духовного восхождения, творчество гения не считается религиозным деланием.
Ибо поистине не мужчина и не женщина
есть образ и подобие Божье, а лишь андрогин, дева-юноша, целостный бисексуальный человек.
«Ты юноша или
дева, а Адам
был и тем и другим в одном лице» [Jakob Böhmes sämmtliche Werke, T. III. «Die drei Prinzipien göttlichen Wesens», с. 112.].
Дева была Софией Перво-Адама, утерянной им в грехопадении.
«Премудрость Божья
есть вечная
Дева, а не жена, она — беспорочная чистота и целомудрие и предстоит как образ Божий и подобие Троицы» [T. IV. «Vom dreifachen Leben bes Menschen», с. 70.].
Учение о
Деве и
есть учение о Софии — Божьей Премудрости.
Падение андрогина
было утерей девы-Софии и возникновением женщины-Евы.
«
Дева — извечна, несотворенна, нерожденна; она
есть Божья Премудрость и подобие Божества» [Там же, с. 156.].
«Адам
был мужчиною, равно как и женщиной, но и не тем, и не другим, а
девою, исполненною целомудрия, чистоты и непорочности, как образ Божий; он имел в себе и тинктуру огня и тинктуру света, в слиянии которых покоилась любовь к себе как некий девственный центр, как прекрасный райский розарий, сад услад, в котором он сам себя любил; чему и мы уподобимся по воскресении мертвых, ибо, по слову Христа, там не женятся и не выходят замуж, а живут подобно ангелам Божиим» [T. V. «Mysterium magnum», с. 94.].
«Христос затем
был рожден
Девою, чтобы снова освятить женскую тинктуру и претворить ее в мужскую, дабы мужчина и женщина стали муже-девами, как
был Христос» [Там же, с. 482.].
Для Бёме важно отличие
девы от женщины, Софии от
Евы.
К чистому культу Марии
Девы легко примешивается идеализация Евы-женщины.
Через бессеменное зачатие и нетленное рождение Он разрушает законы плотской природы, показывая, что Богу
был, вероятно, известен иной способ размножения людей, отличный от нынешнего, и устраняя самым
делом различие и разделение человеческой природы на полы, как такое, в котором для человека не
было нужды и без которого он может существовать» («Влияние восточного богословия на западное». с.
«Так, тайна и таинство истинной любви в том, чтобы взаимно помогать друг другу восстановить каждому в себе андрогина как целостного и чистого человека, который не
есть ни мужчина, ни женщина, т. е. не нечто половинчатое» [Там же, с. 392.]. «Андрогин обусловлен присутствием небесной
Девы в человеке, а ее присутствие обусловлено пребыванием в нем Бога.
«Божья воля может
быть вмещена лишь чистою, т. е. от всякой тварной воли свободной
Девою, и как земная
Дева (Мария) прославилась через пробуждение в ней Небесной
Девы, так ждет такое же прославление и всякое возрождение.
Это новое рождение от
девы было мистическим преодолением старого рождения в природном порядке «мира сего».
Одна из
дев, Феофила, говорит: «Если бы реки уже окончили свое течение, излившись в морское вместилище, если бы свет
был совершенно отделен от тьмы, если бы суша перестала производить плоды с пресмыкающимися и четвероногими животными и предопределенное число людей исполнилось, тогда, конечно, следовало воздерживаться и от деторождения.
Вейнингер весь
был в незавершенном, взыскуемом искуплении, но как нехристианин он не знал вечной женственности, принявшей в себя Логос, он не понимал женственности
Девы Марии.
Культ вечной женственности внутренно присущ эпохе искупления, он связан с новой
Евой, с
Девой Марией и вхождением Искупителя в мир через ее просветленную женственность.
Творческой мировой эпохе присущ
будет не культ вечной женственности, а культ андрогина, девы-юноши, Человека — образа и подобия Божьего.
Мужчина не склонен отдаваться исключительно и безраздельно радости любви или страданию от какого-нибудь несчастья, у него всегда еще
есть его творчество, его
дело, вся полнота его сил.
Половая любовь связана с самим существом личности, с утерей человеком образа и подобия Божьего, с падением андрогина, в котором женственность
была не чуждой ему стихией, внешне притягивающей, а внутренним началом в человеке, в нем пребывающей
девой.
Воплощение церкви в истории
было культурно и
разделяло все особенности культуры.
Любовь
есть возврат человеку утерянной
девы — Софии.
Во всем
деле жизни Боттичелли
есть какая-то роковая неудача, он не осуществил ни задачи христианского Возрождения, ни задачи языческого Возрождения.
Но музыка наших
дней перестала
быть пророчеством, приспособилась к буржуазной жизни.
Человеку необходимо
быть и он должен
быть храбрым; он должен идти вперед и оправдать себя как человека, вверяясь непоколебимо указанию и выбору высших сил, и первым
делом не бояться вовсе.
Дело в том, что у сущего
есть как бы некий образ сущего, а то — не имеет образа, в том числе и умопостигаемого; и это потому, что природа единого,
будучи порождающей все, не является ничем из порожденного, — ни «чем-то», ни качеством, ни количеством, ни умом, ни душой; ни движущимся, ни покоящимся, ни в пространстве, ни во времени, но «единовидным самим в себе» (Платон.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль
девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
То
был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много
дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой //
Был недоволен сам собой.
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий
день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли,
дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё
было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много
дел, // В иные книги не глядел.
Что
было следствием свиданья? // Увы, не трудно угадать! // Любви безумные страданья // Не перестали волновать // Младой души, печали жадной; // Нет, пуще страстью безотрадной // Татьяна бедная горит; // Ее постели сон бежит; // Здоровье, жизни цвет и сладость, // Улыбка, девственный покой, // Пропало всё, что звук пустой, // И меркнет милой Тани младость: // Так одевает бури тень // Едва рождающийся
день.