Неточные совпадения
«Дневник» Амиеля —
самый замечательный образец
этого типа, из более новых — Journal А. Жида.
Я видел трансформации, приспособления и измены людей, и
это, может быть, было
самое тяжелое в жизни.
В
этом майоратном имении, находившемся на
самой границе Германии, мы никогда не жили.
Но
это есть свободное приобщение к мировому знанию, к которому я
сам определяю свое отношение.
И
самым большим моим грехом, вероятно, было то, что я не хотел просветленно нести тяготу
этой обыденности, то есть «мира», и не достиг в
этом мудрости.
В
этом, быть может, была моя
самая глубокая связь с Россией, с русской судьбой.
Мой случай я считаю
самым тяжелым,
это есть сугубое одиночество.
Этот родной мир был не я
сам, но он был во мне.
Но
это одна из
самых трагических проблем и об
этом еще впереди.
Я не могу признать истиной то, что мне навязывают как истину, если я
сам не узреваю
этой истины.
Эта идея обнаруживает
самое мрачное подсознательное в человеке.
Это и было мое настоящее обращение,
самое сильное в моей жизни, обращение к исканию Истины, которое тем
самым было верой в существование Истины.
Когда я еще мальчиком подходил к какому-нибудь государственному учреждению, хотя бы
самому невинному, то я уже находился в состоянии отвращения и негодования и хотел разрушения
этого учреждения.
В
это время, перед ссылкой, я познакомился с человеком, который остался моим другом на всю жизнь, быть может, единственным другом, и которого я считаю одним из
самых замечательных и лучших людей, каких мне приходилось встречать в жизни.
Я поставил дело так, что
этот вопрос будет для меня решен мной
самим, как, впрочем, и все другие вопросы морального характера.
Мне всегда казалось, что
сам Мережковский очень далек от той «плоти», к освящению которой призывает, и что его отношение к
этой «плоти» носит ментально-эстетический характер.
Это была одна из
самых значительных встреч моих в петербургской атмосфере.
Я
сам себя чувствовал в
этой изоляции, хотя у меня никогда не исчезал вполне социальный инстинкт и сохранились социал-демократические связи.
Сам я принадлежал к
этой эпохе и был близок со многими творцами культурного ренессанса.
Это был
самый замечательный,
самый артистический козёр, какого я в жизни встречал, и настоящий шармёр.
Когда ставилась, например, проблема одиночества (вспоминаю декаду в Pontigny, посвященную
этой проблеме), то говорили об одиночестве у Петрарки, Руссо или Ницше, а не о
самом одиночестве.
Это одна из
самых интересных фигур интеллектуальной России того времени, обращенных к православию.
Это А. Белый, В. Иванов в
самом характерном для него и даже А. Блок, несмотря на то, что он не склонен был ни к каким идеологиям, молодежь, группировавшаяся вокруг издательства «Мусагет», антропософы.
Сам я вышел из Канта и немецкого идеализма и многим ему обязан, но господство неокантианства (Коген, Риккерт) вызывало во мне бурное сопротивление, и
это выразилось в воинственных спорах.
Я делал вид, что нахожусь в
этих реальностях внешнего мира, истории, общества, хотя
сам был в другом месте, в другом времени, в другом плане.
Без
этой соизмеримости нельзя понять
самой возможности откровения.
Когда мне возражали против того, что свобода есть основа христианства, то я воспринимал
это как возражение против моего
самого первоначального принятия Христа и обращения в христианство.
Моя критика оккультизма, теософии и антропософии связана была с тем, что все
эти течения космоцентричны и находятся во власти космического прельщения, я же видел истину в антропоцентризме и
самое христианство понимал как углубленный антропоцентризм.
Это человек, который убеждал и гипнотизировал не только других, но и
самого себя.
У
этой очень яркой индивидуальности твердое ядро личности было утеряно, происходила диссоциация личности в
самом его художественном творчестве.
Это был один из
самых замечательных людей, каких я в жизни встречал.
Когда я попал за границу и соприкоснулся с русской эмиграцией, то
это было одно из
самых тяжелых впечатлений моей жизни.
Книгу
эту я считаю не
самым совершенным, но
самым вдохновенным своим произведением, и в ней впервые нашла себе выражение моя оригинальная философская мысль.
Пусть в
самом Леонардо да Винчи был демонический элемент, хотя мне представляется
это крайне преувеличенным.
Но
самые моменты созерцания не знают борьбы, конфликта, мучительного противления и затруднения,
эти состояния преодолеваются.
Это был мой
самый большой успех.
Это был очень талантливый человек,
самый интересный немецкий философ последней эпохи.
Это один из
самых блестяще одаренных людей Европы.
Сам я не придавал такого значения
этой книжке, но в ней я, действительно, многое предвидел и предсказал.
Но
это значит, что
сам говоривший не представлял собой экзистенциальной философии.
Во мне всегда
это вызывало протест, хотя я очень люблю французскую культуру,
самую утонченную в западном мире, и во мне
самом есть французская кровь.
Журнал не был моего направления,
это было бы неосуществимо по
самому заданию журнала, и для
этого не существовало группы вполне единомыслящих со мной людей.
Я с
самого начала
этого движения принимал в нем активное участие.
По характеру
этих съездов я не мог себя вполне выразить в
самом глубоком для меня.
Pontigny —
это имение, принадлежащее Дежардену, одному из
самых замечательных французов
этого времени.
В
этом отношении я имел явное преимущество перед ним, я
сам был марксистом, хорошо знал марксизм и пережил опыт коммунистической революции.
Это говорит и
сам Ясперс.
И я думаю, что причина
этого лежит во мне
самом.
Самые существенные мысли на
эту тему я изложил в заключительной главе моей книги «О назначении человека», и я
это причисляю, может быть, к
самому важному из всего, что я написал.
Это суд
самого подсудимого, ужас от собственной тьмы вследствие видения света и после
этого преображение светом.
— А я, ей-богу, думал, что
это сам воевода. Ай, ай, ай!.. — при этом жид покрутил головою и расставил пальцы. — Ай, какой важный вид! Ей-богу, полковник, совсем полковник! Вот еще бы только на палец прибавить, то и полковник! Нужно бы пана посадить на жеребца, такого скорого, как муха, да и пусть муштрует полки!
Неточные совпадения
Чем меньше женщину мы любим, // Тем легче нравимся мы ей // И тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, //
Сам о себе везде трубя // И наслаждаясь не любя. // Но
эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
Автор
сам чувствовал справедливость оного, но решился выпустить
эту главу по причинам, важным для него, а не для публики.
Татьяна (русская душою, //
Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме
эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и, наконец, бестолковьем
самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в последнем вкусе и убившего на
эту уборку все состояние свое до последней копейки, так что уж не на что было есть.
В военное время человек
этот наделал бы чудес: его бы послать куда-нибудь пробраться сквозь непроходимые, опасные места, украсть перед носом у
самого неприятеля пушку, —
это его бы дело.