Неточные совпадения
Человек огромного самомнения может себя
чувствовать слитым с окружающим миром, быть очень социализированным и иметь уверенность, что в этом мире, совсем ему не чуждом, он может играть большую роль и занимать высокое положение.
Я отнюдь не застенчивый
человек, и я всегда говорил и действовал уверенно, если это не касалось деловой, «практической» стороны жизни, где я всегда себя
чувствовал беспомощным.
Также
чувствовал я себя связанным с реальными
людьми русской земли: с Чаадаевым, с некоторыми славянофилами, с Герценом, даже с Бакуниным и русскими нигилистами, с самим Л. Толстым, с Вл. Соловьевым.
Не знаю,
чувствовал ли кто-нибудь, когда я очень активно участвовал в собрании
людей, до какой степени я далек, до какой степени чужд.
Я наиболее
чувствовал одиночество именно в обществе, в общении с
людьми.
Есть
люди, которые
чувствуют себя весело в пустыне.
В поле
человек чувствует что-то стыдное и унижающее человеческое достоинство.
Русские марксисты изначально
почувствовали, что я
человек не ортодоксальный, не вполне их
человек.
Всю мою жизнь я
чувствовал, что свойственные мне дары ослабляются при всех общественных комбинациях с
людьми, при всяком вмешательстве в политику.
Я изначально
чувствовал падшесть мира и несчастье
человека, но верил в высшую природу
человека.
В этом я всегда
чувствовал разницу между собой и большей частью
людей, обратившихся в христианство, православных ли или католиков и протестантов.
Я острее, чем когда-либо,
почувствовал страшный соблазн: отсутствие благодатного просветления у
людей, почитающих себя ортодоксально верующими, постоянно посещающих церковные службы, молящихся, часто причащающихся.
У меня было впечатление, что все эти
люди, представлявшие разные революционные и оппозиционные течения,
чувствовали себя во власти стихийных, фатальных сил, которыми они не могут управлять и направлять согласно своему сознанию.
Наблюдая настроения русской эмиграции, я
почувствовал, что я один из очень немногих
людей, свободных от ressentiment по отношению к коммунизму и не определяющих своей мысли реакцией против него.
И вместе с тем я
чувствовал, что в моем мышлении есть что-то вполне русское и что многое в нем чуждо и мало понятно западным
людям.
Поэтому в русской природе, в русских домах, в русских
людях я часто
чувствовал жуткость, таинственность, чего я не
чувствую в Западной Европе, где элементарные духи скованы и прикрыты цивилизацией.
Но, с другой стороны, и в них, в интимном общении с теми, которые были мне во многом близки, я
чувствовал все то же одиночество, все ту же невозможность сказать
людям самое главное так, чтобы они восприняли.
Сейчас более, чем когда-либо, я
чувствую себя
человеком, выпавшим из-под власти общего, общеобязательного, как любят говорить Кирхегардт и Шестов.
Для понимания сложности и хитрости человеческой души нужно прибавить: у меня это было вроде того, как богатый
человек чувствует, что совсем не дорожит материальными средствами.
Но не слышал никто из них, какие «наши» вошли в город, что привезли с собою и каких связали запорожцев. Полный не на земле вкушаемых чувств, Андрий поцеловал в сии благовонные уста, прильнувшие к щеке его, и небезответны были благовонные уста. Они отозвались тем же, и в сем обоюднослиянном поцелуе ощутилось то, что один только раз в жизни дается
чувствовать человеку.
Похожа и дальше жизнь одного дня на всю жизнь человеческую. Проснувшись, человек работает, хлопочет, и что дальше день, то он становится всё бодрее и бодрее, но дойдет дело до полдня — и
чувствует человек уже не такую бодрость, как с утра. А к вечеру и еще больше устает и хочется уже отдохнуть. Совсем то же и во всей жизни.
Неточные совпадения
Кто жил и мыслил, тот не может // В душе не презирать
людей; // Кто
чувствовал, того тревожит // Призрак невозвратимых дней: // Тому уж нет очарований, // Того змия воспоминаний, // Того раскаянье грызет. // Всё это часто придает // Большую прелесть разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке, с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.
Это был первый
человек во всей России, к которому
почувствовал он уважение личное.
Все было у них придумано и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно, и никак не дальше; каждая обнажила свои владения до тех пор, пока
чувствовала по собственному убеждению, что они способны погубить
человека; остальное все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем «скромностей».
Услыша эти слова, Чичиков, чтобы не сделать дворовых
людей свидетелями соблазнительной сцены и вместе с тем
чувствуя, что держать Ноздрева было бесполезно, выпустил его руки. В это самое время вошел Порфирий и с ним Павлушка, парень дюжий, с которым иметь дело было совсем невыгодно.
Он
почувствовал удовольствие, — удовольствие оттого, что стал теперь помещиком, помещиком не фантастическим, но действительным, помещиком, у которого есть уже и земли, и угодья, и
люди —
люди не мечтательные, не в воображенье пребываемые, но существующие.