Неточные совпадения
Все эти типы
книг хотят с большей или меньшей правдивостью и точностью рассказать о
том, что было, запечатлеть бывшее.
Главы
книги я распределил не строго хронологически, как в обычных автобиографиях, а по
темам и проблемам, мучившим меня всю жизнь.
Марсель Пруст, посвятивший все свое творчество проблеме времени, говорит в завершительной своей
книге Le temps retrouvé: «J’avais trop expérimenté l’impossibilité d’atteindre dans la réalité ce qui était au fond moi-même» [«Я никогда не достигал в реальности
того, что было в глубине меня» (фр.).].
Когда речь идет о любви между двумя,
то всякий третий лишний, писал я в
книге «О назначении человека».
В этом случае
то, что в
книге написано, есть лишь знаки моего духовного пути.
Но важно отметить, что в этой
книге обнаружена
тема моей жизни.
Первая
книга «Субъективизм и индивидуализм в общественной философии» с большим предисловием П. Струве, который тоже совершенно повернул к идеализму и спиритуализму, отражала мое миросозерцание
того времени, но недостаточно выражала более интимные стороны моего отношения к жизни.
В
то время появились его первые
книги, и меня особенно заинтересовала его
книга о Ницше и Достоевском.
Когда я читал свой первый публичный доклад, который был главой моей
книги «Субъективизм и индивидуализм в общественной философии»,
то мне сделали настоящую овацию.
Когда я получил экземпляр моей
книги,
то меня она уже не удовлетворяла.
Он был близок к взглядам Бернштейна, который очень нашумел в
то время своей
книгой, обозначившей кризис немецкого марксизма.
В статье, написанной в 1907 году и вошедшей в мою
книгу «Духовный кризис интеллигенции», я довольно точно предсказал, что, когда в России настанет час настоящей революции,
то победят большевики.
Даже большее значение имела для меня
книга Несмелова «Наука о человеке», особенно второй
том.
Но в курсе о Бхагават-Гите, который я прослушал в антропософической ложе, я нашел совершенно
то же, что и в
книгах.
Традиционные
книги о духовной жизни обыкновенно дают ответ на этот вопрос в
том смысле, что после переживания греховности и недостоинства человека наступает просветление благодатью.
Когда вышла моя
книга «Смысл творчества»,
то в личном разговоре ее высоко оценил Вяч.
Когда я писал
книгу,
то обычно в это время не читал
книг на эту
тему и даже не заглядывал в них, если они лежали на столе около меня.
Одни укоряли меня за эту
книгу, другие укоряли за
то, что я отказался от нее.
Но должен сказать, что в этой совершенно эмоциональной
книге, отражающей бурную реакцию против
тех дней, я остался верен моей любви к свободе.
Между
тем как французы не ходят просто и легко друг к другу, делают изредка бессмысленные réceptions [Прием, встреча (фр.).], на которых все стоят и разговаривают о последней
книге или политических событиях дня.
Когда ему нужно было сделать надписи на своей
книге для друзей,
то оказалось, что у него около 200 друзей, которым нужно было подписывать.
Но
тем не менее в
книгах, написанных за последние пятнадцать лет, удалось гораздо более отчетливо, терминологически более ясно и последовательно выразить свою философскую мысль.
Самые существенные мысли на эту
тему я изложил в заключительной главе моей
книги «О назначении человека», и я это причисляю, может быть, к самому важному из всего, что я написал.
Я проникнут
темой истории, я читал много
книг по истории, но я всегда испытывал нравственное страдание при чтении исторических
книг, до
того история представлялась мне преступной.
В конце XIX и начале XX века считали огромным достижением в познании человека, в понимании писателей и разгадки написанных ими
книг, когда открыли, что человек может скрывать себя в своей мысли и писать обратное
тому, что он в действительности есть.
Я совсем не говорю в своей
книге о самых глубоких общениях моей жизни, с которыми связаны большие обогащения моей жизни, но вместе с
тем и драматизм ее.
Надеяся твердо на ваше благоразумие и осторожность, мы вам поручаем: когда назначаемые к переводу, печатанию или продаже сочинения или книги к вам принесены будут, то вы рассмотрите их содержание, и если нелегко можно дать им истинный смысл или могут возродить заблуждения и соблазны или оскорбить целомудрие, то оные отвергните; те, которые вы отпустите свободными, имеете вы подписать своеручно, а именно на конце двое от вас, дабы тем виднее было, что
те книги вами смотрены и утверждены.
Неточные совпадения
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные
книги не глядел.
Но
та, сестры не замечая, // В постеле с
книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не говорит. // Хоть не являла
книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: //
То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в
книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о
том, // Какой у дочки тайный
том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, // Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку
книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За
те места, где в первый раз, // Онегин, видела я вас, // Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
И снова, преданный безделью, // Томясь душевной пустотой, // Уселся он — с похвальной целью // Себе присвоить ум чужой; // Отрядом
книг уставил полку, // Читал, читал, а всё без толку: // Там скука, там обман иль бред; // В
том совести, в
том смысла нет; // На всех различные вериги; // И устарела старина, // И старым бредит новизна. // Как женщин, он оставил
книги, // И полку, с пыльной их семьей, // Задернул траурной тафтой.