Неточные совпадения
Все эти типы книг хотят
с большей или меньшей правдивостью и точностью рассказать о том,
что было, запечатлеть бывшее.
Я шутя ей говорил,
что она никогда не перешла
с Богом на «ты».
Жандармы и полиция знали,
что отец на «ты»
с губернатором, друг генерал-губернатора, имеет связи в Петербурге.
Помню,
что я
с няней иду по аллее сада в родовом имении моего отца, Обухове, на берегу Днепра.
Однажды он пришел к отцу и сказал,
что ему трудно заниматься
с таким неспособным учеником.
С необычайной легкостью ориентируюсь в мире мысли данной книги, сразу же знаю,
что к
чему относится, в
чем смысл книги.
Будучи кадетом, я
с завистью смотрел на студентов, потому
что они занимались интеллектуальными вопросами, а не маршировкой.
Вспоминая прошлое, должен сказать,
что единственный быт,
с которым у меня была какая-то связь, есть все-таки помещичий, патриархальный быт.
Человек огромного самомнения может себя чувствовать слитым
с окружающим миром, быть очень социализированным и иметь уверенность,
что в этом мире, совсем ему не чуждом, он может играть большую роль и занимать высокое положение.
Это связано
с тем,
что я
с болезненной остротой воспринимаю дурной запах мира.
В воображении я переживал несчастье и страдал
с большей остротой,
чем в действительности.
Я никогда не любил рассказов об эмоциональной жизни людей, связанных
с ролью любви; для меня всегда было в этом что-то неприятное, мне всегда казалось,
что это меня не касается, у меня не было интереса к этому, даже когда речь шла о близких людях.
Мне всегда казалось неверным и выдуманным,
что дух должен бороться
с плотью (соблазнами плоти).
Но ничего более мучительного для меня не было,
чем мои эмоциональные отношения
с людьми.
Я говорил уже,
что не любил военных, меня отталкивало все, связанное
с войной.
Я не мог примириться
с тем,
что это мгновение быстро сменяется другим мгновением.
Странно,
что этот мир не казался мне беспредельным, бесконечным, наоборот, он мне казался ограниченным по сравнению
с беспредельностью и бесконечностью, раскрывавшейся во мне.
Я боролся за это
с яростью и разрывал со всем,
что мне мешало осуществлять мою задачу.
С детства я жил в мире, непохожем на окружающий, и я лишь притворялся,
что участвую в жизни этого окружающего мира.
Тоска очень связана
с отталкиванием от того,
что люди называют «жизнью», не отдавая себе отчета в значении этого слова.
Вспоминая всю свою жизнь, начиная
с первых ее шагов, я вижу,
что никогда не знал никакого авторитета и никогда никакого авторитета не признавал.
С детства я решил,
что никогда не буду служить, так как никогда не соглашусь подчиниться никакому начальству.
Этот разрыв принял у меня такие формы,
что я одно время предпочитал поддерживать отношения
с евреями, по крайней мере, была гарантия,
что они не дворяне и не родственники.
Все,
что не связано
с происхождением по духу, вызывало во мне отталкивание.
Но размышляя о своей борьбе за свободу, я должен признать,
что эта борьба часто увеличивала мое одиночество и мой конфликт
с окружающим миром.
Люди, меня знающие,
с трудом верили, до
чего я заботлив.
Мне кажется,
что наибольшую жалость вызывает неисполненность надежд,
с которыми человек и животное входят в мир.
Д.
С. Милль в противоречии со своим утилитаризмом говорил: «Лучше быть недовольным Сократом,
чем довольной свиньей».
Трудно примириться
с тем,
что унижается человеческое достоинство, достоинство самого последнего из людей.
Что меня всегда поражало, так эта моя большая способность,
чем у других интеллигентов, к общению
с простым народом.
Сливаться же
с «народом»,
что пытались делать многие интеллигенты, я никогда не мог.
Это связано
с тем,
что я человек беззаконный и
что моя жизнь была беззаконной жизнью.
Интересно,
что сам Чернышевский, один из лучших русских людей, относился
с трогательной, необычайной любовью к своей жене.
У меня было больше дружеских и близких отношений
с женщинами,
чем с мужчинами.
Смена разных периодов связана
с тем,
что человек не вмещает полноты и не может постоянно находиться в состоянии подъема.
Это связано еще
с тем,
что религиозная ортодоксия заключает в себе сильный элемент религиозного материализма, который и есть наиболее авторитарный элемент религиозной жизни.
Понимание и познание возможно лишь потому,
что человек есть микрокосм,
что в нем раскрывается универсум и
что судьба моего «я» есть вместе
с тем и судьба универсума.
В юности мое отталкивание, а иногда и прямо вражда к академизму и к профессорскому духу связаны еще
с тем,
что я был революционером и даже университет представлялся мне выражением буржуазного духа.
Я говорил уже,
что философские мысли мне приходили в голову в условиях, которые могут показаться не соответствующими, в кинематографе, при чтении романа, при разговоре
с людьми, ничего философского в себе не заключающем, при чтении газеты, при прогулке в лесу.
Философия нового времени, начиная
с Декарта, была в известном смысле более христианской,
чем средневековая схоластическая философия.
Мне казалось,
что я ни
с кем ничего общего не имею.
Она сказывалась в моем глубоком презрении ко всем лжесвятыням и лжевеличиям истории, к ее лжевеликим людям, в моем глубоком убеждении,
что вся эта цивилизационная и социализированная жизнь
с ее законами и условностями не есть подлинная, настоящая жизнь.
Я не любил светского общества по другим причинам, но светское общество, связанное еще
с патриархальным бытом, представлялось мне чем-то совсем иным,
чем государство.
То,
что я говорю, связано
с революционной аскезой русской интеллигенции, которая не есть обыкновенная аскеза, а аскеза выносливости в отношении к преследованиям.
Помню,
что к легальному марксизму я относился
с некоторым пренебрежением.
Впоследствии я думал,
что возможен религиозный разрыв
с обществом, которое пользуется благами действительности в форме ли охранения или в форме оппозиции.
Я
с огорчением заметил,
что ему это показалось чуждо, и что-то надорвалось в наших отношениях.
Я несколько раз замечал,
что мне было легче общение
с народным слоем,
чем другим интеллигентам.
Но отчасти это, вероятно, связано
с тем,
что во мне меньше было свойств касты интеллигенции, которые казались чуждыми народной рабочей среде и связаны
с желанием быть руководителями.
Шли на демонстрацию
с таким чувством,
что, может быть, будут стрелять и
что не все вернутся живыми.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как
с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать,
что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам собой.
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами
с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем
с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»