Неточные совпадения
В той части русской армии, где находился мой дед, были убиты все начальствовавшие,
начиная с генерала.
Мой брат иногда впадал в трансы,
начинал говорить рифмованно, нередко на непонятном языке, делался медиумом, через которого происходило сообщение
с миром индусских махатм.
Вспоминая всю свою жизнь,
начиная с первых ее шагов, я вижу, что никогда не знал никакого авторитета и никогда никакого авторитета не признавал.
Мое отталкивание от родовой жизни, от всего, связанного
с рождающей стихией, вероятно, объясняется моей безумной любовью к свободе и к
началу личности.
Порвав
с традиционным аристократическим миром и вступив в мир революционный, я
начал борьбу за свободу в самом революционном мире, в революционной интеллигенции, в марксизме.
После произошедшего во мне переворота я
начал с большим подъемом, почти восторгом, читать философские книги.
Философия нового времени,
начиная с Декарта, была в известном смысле более христианской, чем средневековая схоластическая философия.
Обычно романтизм считают восстанием природы вообще, человеческой природы
с ее страстями и эмоциями против разума, против нормы и закона, против вечных и общеобязательных
начал цивилизации и человеческого общежития.
В самом
начале моего духовного пути у меня не было встреч
с людьми, которые имели бы на меня влияние.
Литература
начала XX века порвала
с этической традицией литературы XIX века.
Творческие идеи
начала XX века, которые связаны были
с самыми даровитыми людьми того времени, не увлекали не только народные массы, но и более широкий круг интеллигенции.
Главным лицом тут был
С.Н. Булгаков, один из самых замечательных людей
начала века, который первый пришел к традиционному православию.
Но центральной фигурой православного возрождения
начала XX века был
С. Булгаков.
Для меня имела значение дружба
с Е.Г., которую я считаю одной из самых замечательных женщин
начала XX века, утонченно-культурной, проникнутой веяниями ренессансной эпохи.
Трагизм положения увеличился еще оттого, что творцы культуры
начала века встретились за рубежом
с очень неблагоприятной средой, образовавшейся из гражданской войны.
Произошло столкновение
с ультрареакционным течением в эмиграции,
с консервативно-традиционным и клерикальным православием, не желающим знать всего творческого движения религиозной мысли
начала XX века,
с реставрационной политикой, вожделеющей утерянного привилегированного положения.
Уже
с детства
начал определяться мой религиозный тип как духовно-внутренний и свободный.
С известного момента я
начал много читать книг по мистике, и меня поражало сходство мистик всех времен и всех религиозных вероисповеданий.
Мне хотелось больше ознакомиться
с антропософией, которой
начали увлекаться близкие мне люди.
Помню, что в
начале революции я
с большим трудом убедил священника нашего прихода в Большом Власьевском переулке выбросить из церковной службы слово о самодержавном государе императоре.
В первые дни революции активность моя выразилась лишь в том, что когда Манеж осаждался революционными массами, а вокруг Манежа и внутри его были войска, которые каждую минуту могли
начать стрелять, я
с трудом пробрался внутрь Манежа, спросил офицера, стоявшего во главе этой части войска, и
начал убеждать его не стрелять, доказывая ему, что образовалось новое правительство и что старое правительство безнадежно пало.
Положение
начало меняться
с весны 22 года.
К Живой церкви я относился отрицательно, так как ее представители
начали свое дело
с доносов на патриарха и Патриаршую церковь.
Я
с самого
начала этого движения принимал в нем активное участие.
Я познакомился
с Ж. Маритеном в самом
начале своего пребывания в Париже, в 25 году.
Уже категория бытия, которая играет такую роль в истории философии,
начиная с Греции, есть продукт объективации мысли.
С конца XIX века,
начиная с Вейсса из школы Ричля, возобладало эсхатологическое истолкование благой вести о Царстве Божьем.
В апокалиптической литературе,
начиная с книги Эноха, меня очень отталкивала мстительная эсхатология, резкое разделение людей на добрых и злых и жестокая расправа над злыми и неверными.
Я принадлежу к тому типу людей и к той небольшой части поколения конца XIX и
начала XX века, в которой достиг необычайной остроты и напряженности конфликт личности, неповторимой индивидуальности,
с общим и родовым.
В какой-то точке я более соприкасался
с Л. Шестовым, чем
с другими русскими мыслителями
начала XX века, хотя между нами была и большая разница.
Но русская литература
начала XX века при перечитывании вызывает во мне разочарование, в ней мало вечно пребывающего, она слишком связана
с временем,
с годами.
Когда в исторической перспективе
начинают говорить и писать об умерших дурно и даже считают долгом так говорить во имя правды, то потому, что умерший тут возвращается к земной истории, в которой добро перемешано со злом, свет
с тьмой.
Она есть предельное зло, расставание,
с которым нельзя примириться, и она есть потусторонний свет, откровение любви,
начало преображения.
В последнее время я опять остро чувствую два
начала в себе:
с одной стороны, аристократическое
начало, аристократическое понимание личности и творческой свободы;
с другой стороны, сильное чувство исторической судьбы, не допускающее возврата назад, и социалистические симпатии, вытекающие из религиозного источника.
Воз был увязан. Иван спрыгнул и повел за повод добрую, сытую лошадь. Баба вскинула на воз грабли и бодрым шагом, размахивая руками, пошла к собравшимся хороводом бабам. Иван, выехав на дорогу, вступил в обоз с другими возами. Бабы с граблями на плечах, блестя яркими цветами и треща звонкими, веселыми голосами, шли позади возов. Один грубый, дикий бабий голос затянул песню и допел ее до повторенья, и дружно, в раз, подхватили опять
с начала ту же песню полсотни разных, грубых и тонких, здоровых голосов.
Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? //
С кого
начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В
начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели
с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И
начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий,
с корабля на бал.
Она его не замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома принимает, // В гостях
с ним молвит слова три, // Порой одним поклоном встретит, // Порою вовсе не заметит; // Кокетства в ней ни капли нет — // Его не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин
начинает: // Ей иль не видно, иль не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль // Уж не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина к врачам, // Те хором шлют его к водам.
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при смерти в постеле // И
с ним проститься был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем я
начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.