Неточные совпадения
Годы моей жизни были посвящены борьбе
с интеллигентской общественностью, и я на это потерял даже слишком много сил.
Были
годы, когда я вел идейную борьбу
с жалостливостью.
С известного
года моей жизни я окончательно вошел в мир познания, мир философский, и я живу в этом мире и доныне.
Михайловский принадлежал к эпохе 70
годов, когда у нас господствовал позитивизм О. Конта, Д.
С. Милля, Герберта Спенсера.
С ним были связаны мои студенческие
годы, марксистский период моей жизни.
В эти
годы я постоянно спорил в марксистских кругах
с А.В. Луначарским, который тоже был киевлянин.
За много
лет до образования у нас большевизма я столкнулся
с явлением, которое можно было назвать тоталитаризмом русской революционной интеллигенции,
с подчинением личной совести совести групповой, коллективной.
Летом я
с удовольствием ездил на велосипеде по окрестностям Вологды, главным образом в направлении остатков старинного монастыря.
Женя, сестра Лидии, поселилась
с нами
с 1914
года, и после этого мы и доныне живем вместе.
То, что происходило во мне в предшествующие
годы, соединение веяния Духа
с веянием Диониса, соответствовало многому из того, что я нашел в новой для меня петербургской атмосфере, но были и различия, которые потом усилились.
Долгие вечера, до трех часов ночи, я проводил в зиму 1905
года в разговорах
с З.Н. Гиппиус.
Мне всегда неприятна была литературщина,
с которой, в
годы изгнания, я встретился в Париже уже во французской среде.
Годы моей петербургской жизни в общении
с творцами культурного ренессанса были для меня сравнительно мало творческими.
Всю жизнь,
с детских
лет, меня мучают «проклятые вопросы», которые Достоевский считал столь характерными для «русских мальчиков».
Любек встречал
с нами Новый
год, это был канун 1914
года.
В известный
год моей жизни, который я считаю счастливым, я пришел в соприкосновение и вступил в общение
с новой для меня средой народных богоискателей, познакомился
с бродячей народной религиозной Россией.
Летом того
года, в который я общался
с сектантами в Яме, ко мне пришли из соседней усадьбы Шеерманов для духовных бесед со мной.
С добролюбовцами общение было трудно, потому что они давали обет молчания и на ваш вопрос ответ мог последовать лишь через
год.
Вспоминаю о
годах общения
с этими людьми как о лучших в моей жизни и о людях этих как о лучших людях, каких мне пришлось встречать в жизни.
В 18
году я участвовал в церковном шествии приходов
с патриархом во главе.
Первый раз я был арестован в 20
году в связи
с делом так называемого Тактического центра, к которому никакого прямого отношения не имел.
Положение начало меняться
с весны 22
года.
И именно в эту ночь, единственную за все
лето, когда я ночевал в нашей московской квартире, явились
с обыском и арестовали меня.
Я многому
с юности учился у западной мысли, более всего у германской философии, многому продолжаю учиться за
годы своего изгнанничества в Западной Европе.
В течение нескольких
лет на русской почве, в русском доме на Boulevard Montparnasse происходили встречи православных
с французскими католиками и протестантами.
Я познакомился
с Ж. Маритеном в самом начале своего пребывания в Париже, в 25
году.
У меня осталось,
с одной стороны, отрадное воспоминание об этих собраниях, и меня огорчало, что эти собрания после трех
лет прекратились.
Русские православные круги в Париже
с профессурой Богословского института во главе в течение ряда
лет имели встречи
с англиканскими кругами.
Я познакомился
с ним в 24
году у Л.
С Мережковским я не встречаюсь долгие
годы.
Много раз в моей жизни у меня бывала странная переписка
с людьми, главным образом
с женщинами, часто
с такими, которых я так никогда и не встретил. В парижский период мне в течение десяти
лет писала одна фантастическая женщина, настоящего имени которой я так и не узнал и которую встречал всего раза три. Это была женщина очень умная, талантливая и оригинальная, но близкая к безумию. Другая переписка из-за границы приняла тяжелый характер. Это особый мир общения.
В последние
годы произошло небольшое изменение в нашем материальном положении, я получил наследство, хотя и скромное, и стал владельцем павильона
с садом в Кламаре.
За эти
годы я познакомился
с Роменом Ролланом, который был женат на русской, на вдове моего племянника.
С этим связано и то, что меня более всего мучило в направлениях, сложившихся в эмиграции за последние два
года.
Так я думал и 25
лет тому назад и очень расходился
с большей частью эмиграции.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод //
С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.
— Ну так что ж, ну и на разврат! Дался им разврат. Да люблю, по крайней мере, прямой вопрос. В этом разврате по крайней мере, есть нечто постоянное, основанное даже на природе и не подверженное фантазии, нечто всегдашним разожженным угольком в крови пребывающее, вечно поджигающее, которое и долго еще, и
с летами, может быть, не так скоро зальешь. Согласитесь сами, разве не занятие в своем роде?
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к
летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как
с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил //
Лет сорок
с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины
с яблочной водой // И календарь осьмого
года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился. К старой тетке, // Четвертый
год больной в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, // В очках, в изорванном кафтане, //
С чулком в руке, седой калмык. // Встречает их в гостиной крик // Княжны, простертой на диване. // Старушки
с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Он слушал Ленского
с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных
лет // И юный жар и юный бред.
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) //
С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый
год // Мужьев военных и поход.