Отец был кавалергардским офицером, но рано вышел в отставку, поселился в своем имении Обухове, на берегу Днепра, был одно время предводителем дворянства, в Турецкую войну опять поступил на военную службу, потом в течение 25 лет был председателем правления Земельного банка Юго-Западного края.
Неточные совпадения
У меня никогда не
было чувства происхождения от
отца и матери, я никогда не ощущал, что родился от родителей.
Эти связи
были частью родственные, частью по службе моего
отца в кавалергардском полку.
Дворцовый комендант, генерал-адъютант Черевин, тоже близкий Александру III,
был товарищем моего
отца по кавалергардскому полку.
Мать моего
отца, рожденная Бахметьева,
была в тайном постриге еще при жизни моего деда.
Отец мой
был очень добрый человек, но необыкновенно вспыльчивый, и на этой почве у него
было много столкновений и ссор в жизни.
Она
была няня двух поколений Бердяевых, моего
отца и моей.
Ее муж, товарищ моего
отца по кавалергардскому полку,
был моим крестным
отцом.
Единственным товарищем моего детства
был моряк Н.М., которому мой
отец помог окончить образование.
Я
был переведен в пажеский корпус и должен
был жить в Петербурге у сановного двоюродного брата моего
отца.
Особенная нервность
была со стороны
отца.
Уже в моем
отце, во вторую половину жизни,
было что-то переходное от наших предков ко мне.
В ней всегда чувствовалось что-то французское, и в ней
было больше светскости, чем в
отце.
Я так же плохо представлял себя в роли профессора и академика, как и в роли офицера и чиновника или
отца семейства, вообще в какой бы то ни
было роли в жизни.
Благодаря связи моего
отца с генерал-губернатором я
был сравнительно скоро освобожден, я сидел всего месяц с чем-то, но освобожден без права выезда из Киева, под надзором полиции до решения моего дела.
Оказалось, что мой крестный
отец и муж моей тети, генерал свиты Его Величества светлейший князь Н.П. Лопухин-Демидов сказал великому князю Владимиру Александровичу, с которым
был близок, что племянника его жены и его крестного сына сослали в Вологодскую губернию, возмущался этим и просил, чтобы меня перевели на юг.
Я говорил уже, что моя бабка, мать
отца,
была монахиней.
Мы беседовали в его маленькой комнатке около церкви,
был яркий солнечный день, и
отец Алексей
был в белом.
Наиболее боевыми
были мои собственные статьи, и они иногда производили впечатление скандала, например, статьи против Карловацкого епископата, против разрыва с Московской церковью, против осуждения митрополитом Сергием учения о Софии
отца С. Булгакова, против Богословского института в связи с историей с Г. П. Федотовым.
Активно участвовали такие видные представители католического мира, как
отец Жиле, впоследствии генерал доминиканского ордена,
отец Лабертоньер, представитель радикального течения католического модернизма, и особенно активен
был Жак Маритен, о котором речь впереди.
Сам Л. Блуа
был крестным
отцом Маритена, протестанта по рождению, католика converti.
С
отцом Булгаковым у нас не
было никакого разрыва, но мы встречались очень редко и больше на деловых собраниях.
У одного
отца было два сына. Он сказал им: «Умру — разделите всё пополам». Когда отец умер, сыновья не могли разделиться без спора. Они пошли судиться к соседу. Сосед спросил у них: «Как вам отец велел делиться?» Они сказали: «Он велел делить все пополам». Сосед сказал: «Так разорвите пополам все платья, разбейте пополам всю посуду и пополам разрежьте всю скотину». Братья послушали соседа, и у них ничего не осталось.
— Ваш
отец был настоящий русский, как дитя, — сказала она, и глаза ее немножко покраснели. Она отвернулась, прислушиваясь. Оркестр играл что-то бравурное, но музыка доходила смягченно, и, кроме ее, извне ничего не было слышно. В доме тоже было тихо, как будто он стоял далеко за городом.
Неточные совпадения
Приятно дерзкой эпиграммой // Взбесить оплошного врага; // Приятно зреть, как он, упрямо // Склонив бодливые рога, // Невольно в зеркало глядится // И узнавать себя стыдится; // Приятней, если он, друзья, // Завоет сдуру: это я! // Еще приятнее в молчанье // Ему готовить честный гроб // И тихо целить в бледный лоб // На благородном расстоянье; // Но отослать его к
отцам // Едва ль приятно
будет вам.
Служив отлично-благородно, // Долгами жил его
отец, // Давал три бала ежегодно // И промотался наконец. // Судьба Евгения хранила: // Сперва Madame за ним ходила, // Потом Monsieur ее сменил; // Ребенок
был резов, но мил. // Monsieur l’Abbé, француз убогой, // Чтоб не измучилось дитя, // Учил его всему шутя, // Не докучал моралью строгой, // Слегка за шалости бранил // И в Летний сад гулять водил.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. //
Отец ее
был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его
была сама // От Ричардсона без ума.
Чуть отрок, Ольгою плененный, // Сердечных мук еще не знав, // Он
был свидетель умиленный // Ее младенческих забав; // В тени хранительной дубравы // Он разделял ее забавы, // И детям прочили венцы // Друзья-соседи, их
отцы. // В глуши, под сению смиренной, // Невинной прелести полна, // В глазах родителей, она // Цвела как ландыш потаенный, // Не знаемый в траве глухой // Ни мотыльками, ни пчелой.
Когда бы жизнь домашним кругом // Я ограничить захотел; // Когда б мне
быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился я хоть миг единой, — // То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. // Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, // Я, верно б, вас одну избрал // В подруги дней моих печальных, // Всего прекрасного в залог, // И
был бы счастлив… сколько мог!