Неточные совпадения
Если бы я писал дневник,
то, вероятно, постоянно записывал в него слова: «Мне было это чуждо, я ни с чем
не чувствовал слияния, опять, опять тоска по иному, по трансцендентному».
И вместе с
тем я никогда
не был человеком политическим.
Главы книги я распределил
не строго хронологически, как в обычных автобиографиях, а по
темам и проблемам, мучившим меня всю жизнь.
Думая о своей жизни, я прихожу к
тому заключению, что моя жизнь
не была жизнью метафизика в обычном смысле слова.
Марсель Пруст, посвятивший все свое творчество проблеме времени, говорит в завершительной своей книге Le temps retrouvé: «J’avais trop expérimenté l’impossibilité d’atteindre dans la réalité ce qui était au fond moi-même» [«Я никогда
не достигал в реальности
того, что было в глубине меня» (фр.).].
Но
то первичное чувство, которое я здесь описываю, я
не считал в себе христианской добродетелью и достижением.
У него
не было никакой склонности делать карьеру, и он даже отказался от чина, который ему полагался за
то, что более двадцати пяти лет он был почетным мировым судьей.
Если глубина духа и высшие достижения личности ничего наследственного в себе
не заключают,
то в душевных и душевно-телесных свойствах есть много наследственного.
Когда меня арестовали и делали обыск,
то жандармы ходили на цыпочках и говорили шепотом, чтобы
не разбудить отца.
Если
не считать моего детства и юности,
то большую часть жизни я испытывал материальную стесненность, а иногда и критическое положение.
Когда я, будучи марксистом, сидел в салоне Браницкой,
то не предполагал, что из марксизма могут произойти такие плоды.
Моя тетя что-то вязала для императрицы Марии Федоровны, c которой была близка, и в
то же время презирала русских монархистов и даже главных деятелей
не пускала к себе в дом.
Если бы я
не знал с детства французский и немецкий языки,
то, вероятно, с большим трудом овладел бы ими.
Вместе с
тем я никогда
не мог признать никакого учителя и руководителя занятий.
Если я боюсь смерти,
то не столько своей, сколько близких людей.
Это выражалось и в
том, что я любил устраивать свою комнату и выделять ее из всей квартиры,
не выносил никаких посягательств на мои вещи.
Но я
не был эгоцентриком,
то есть
не был исключительно поглощен собой и
не относил всего к себе.
Вместе с
тем это мое коренное чувство
не следует смешивать с complex d’infériorité [Комплекс неполноценности (фр.).], которого у меня совсем нет.
Я полон
тем для романов, и в моей восприимчивости (
не изобразительности) есть элемент художественный.
Мне еще близко
то, что сказал о себе вообще
не близкий мне Морис Баррес: «Mon évolution ne fut jamais une course vers quelque chose, mais une fuite vers ailleurs» [«Мое развитие никогда
не определялось стремлением к чему-то конкретно, а всегда было направлено за его пределы, к другому» (фр.).].
Я
не мог мыслить так, что «плоть» греховна или «плоть» свята, я мог мыслить лишь о
том, есть ли «плоть» отрицание свободы и насилие или нет.
И самым большим моим грехом, вероятно, было
то, что я
не хотел просветленно нести тяготу этой обыденности,
то есть «мира», и
не достиг в этом мудрости.
Если гордость была в более глубоком пласте, чем мое внешнее отношение к людям,
то в еще большей глубине было что-то похожее на смирение, которое я совсем
не склонен рассматривать как свою добродетель.
В своих писаниях я
не выражаю обратного
тому, что я на самом деле.
Я мало интересовался
тем, что обо мне пишут, часто даже
не читал статей о себе.
Я
не мог примириться с
тем, что это мгновение быстро сменяется другим мгновением.
Меня часто упрекали в
том, что я
не люблю достижения, реализации,
не люблю успеха и победы, и называли это ложным романтизмом.
Если во мне был эгоизм,
то это был скорее эгоизм умственного творчества, чем эгоизм наслаждений жизни, к которым я никогда
не стремился.
Если мое мироощущение пожелают назвать романтизмом,
то это романтизм
не пассивный, а активный,
не мягко-мечтательный, а жестко-агрессивный.
«Я никогда
не достигал в реальности
того, что было в глубине меня».
Вследствие моей скрытности и способности иметь внешний вид,
не соответствующий
тому, что было внутри меня, обо мне в большинстве случаев слагалось неверное мнение и тогда, когда оно было благоприятным, и тогда, когда оно было неблагоприятным.
То, о чем я говорю,
не легко сделать понятным.
Я никогда
не знал рефлексии о
том, что мне в жизни избрать и каким путем идти.
Для моего отношения к миру «не-я», к социальной среде, к людям, встречающимся в жизни, характерно, что я никогда ничего
не добивался в жизни,
не искал успеха и процветания в каком бы
то ни было отношении.
Если бы я постоянно
не реализовывал себя в писании,
то, вероятно, у меня произошел бы разрыв кровеносных сосудов.
В творческом акте я никогда
не думал о себе,
не интересовался
тем, как меня воспримут.
Неверно поняли бы мою
тему одиночества, если бы сделали заключение, что у меня
не было близких людей, что я никого
не любил и никому
не обязан вечной благодарностью.
Но этим
не решалась для меня метафизическая
тема одиночества.
Трудно было
то, что я никогда
не умел, как многие, идеализировать и поэтизировать такие состояния, как тоска, отчаяние, противоречия, сомнение, страдание.
Пол по своей природе
не целомудрен,
то есть
не целостен.
Сумерки — переходное состояние между светом и
тьмой, когда источник дневного света уже померк, но
не наступило еще
того иного света, который есть в ночи, или искусственного человеческого света, охраняющего человека от стихии
тьмы, или света звездного.
Тоска очень связана с отталкиванием от
того, что люди называют «жизнью»,
не отдавая себе отчета в значении этого слова.
Такое отношение к жизни приводило к
тому, что я
не обладал искусством жить,
не умел использовать жизни.
«Несчастье человека, — говорит Карлейль в Sartor resartus [«Трудолюбивый крестьянин» (лат.).], — происходит от его величия; от
того, что в нем есть Бесконечное, от
того, что ему
не удается окончательно похоронить себя в конечном».
Своеобразие моего философского типа прежде всего в
том, что я положил в основание философии
не бытие, а свободу.
Это верно лишь в
том, что я
не сын земли,
не рожден от массовой стихии, я произошел от свободы.
A condition toutefois que ce Dieu soit lui aussi un libéral, un libertaire, presqu’un anarchiste: «Un salut qui ne serait pas libre, qui ne viendrait pas d’un homme libre ne nous dirait plus rien», dit le Dieu de Peguy dans les Saints Innocents» [«Мы из
тех особых свободолюбцев или вольнодумцев, которые
не приемлют никакой власти».
Для меня характерно, что у меня
не было
того, что называют «обращением», и для меня невозможна потеря веры. У меня может быть восстание против низких и ложных идей о Боге во имя идеи более свободной и высокой. Я объясню это, когда буду говорить о Боге.
Предельная
тема тут
не морально-психологическая, а метафизическая
тема о Боге и свободе, о свободе и зле, о свободе и творческой новизне.
Я
не могу признать истиной
то, что мне навязывают как истину, если я сам
не узреваю этой истины.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но
та, которую
не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.