Этот бунтарь, отрешенный, еретик из инстинкта и гордости таков, что он добивается власти, будучи
не в силах переносить над собой опеку.
Бог присутствует не в имени Божьем, не в магическом действии,
не в силе этого мира, а во всяческой правде, в истине, красоте, любви, свободе, героическом акте.
Неточные совпадения
Я больше всего любил философию, но
не отдался исключительно философии; я
не любил «жизни» и много
сил отдал «жизни», больше других философов; я
не любил социальной стороны жизни и всегда
в нее вмешивался; я имел аскетические вкусы и
не шел аскетическим путем; был исключительно жалостлив и мало делал, чтобы ее реализовать.
Я
не произошел от Руссо,
не верю
в естественную доброту человеческой природы,
не считаю природу «божественной» и
не обоготворяю
силу жизни, мне чужда экзальтация эмоциональной жизни, я
не признаю абсолютного примата эстетики и искусства.
Я всегда
не любил
силу в этом мире,
не любил торжествующих.
Я всегда веду борьбу за независимость личности,
не допускаю ее смешения с какой-либо коллективной
силой и растворения
в безликой стихии.
Я думаю, что беда была
не в моей гордости, беда была
в том, что я был недостоин высоты этого сна, что он соответствовал моим тайным мыслям и моим мечтам, но
не соответствовал
силе моей религиозной воли, моей способности к религиозному действию.
Я допускаю существование оккультных
сил в человеке и оккультных явлений, еще
не исследованных научно.
Сила его была
не в философской или богословской мысли.
Мой вопрос и заключается
в том, может ли исходить благостная
сила, преодолевающая подавленность грехом, и от человека, может ли человек оправдать себя
не только покорностью высшей
силе, но и своим творческим подъемом.
Мне глубоко антипатична точка зрения слишком многих эмигрантов, согласно которой большевистская революция сделана какими-то злодейскими
силами, чуть ли
не кучкой преступников, сами же они неизменно пребывают
в правде и свете.
Я посещал многочисленные митинги того времени,
не участвуя
в них, всегда чувствовал себя на них несчастным и остро ощущал нарастание роковой
силы большевизма.
Я никогда
не поклонялся
силе, но
силу, которая была проявлена Красной армией
в защите России, я считал провиденциальной.
По сравнению с этим историческое христианство
не имеет витальной
силы, которая у него была
в прошлом.
Но ей нельзя. Нельзя? Но что же? // Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! // Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! //
Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули — больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.
— Теперь тот самый, у которого в руках участь многих и которого никакие просьбы
не в силах были умолить, тот самый бросается теперь к ногам вашим, вас всех просит.
— Стало быть, я с ним приятель большой… коли знаю, — продолжал Раскольников, неотступно продолжая смотреть в ее лицо, точно уже был
не в силах отвести глаз, — он Лизавету эту… убить не хотел… Он ее… убил нечаянно… Он старуху убить хотел… когда она была одна… и пришел… А тут вошла Лизавета… Он тут… и ее убил.
— Нет, я
не в силах ничем возблагодарить тебя, великодушный рыцарь, — сказала она, и весь колебался серебряный звук ее голоса. — Один Бог может возблагодарить тебя; не мне, слабой женщине…
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души
в прихожей. // Он
в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою
силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит,
не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох,
силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, //
В слезах раскашлялась она.
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума
не своротил // Или
не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно:
силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то время
не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.
Неправильный, небрежный лепет, // Неточный выговор речей // По-прежнему сердечный трепет // Произведут
в груди моей; // Раскаяться во мне нет
силы, // Мне галлицизмы будут милы, // Как прошлой юности грехи, // Как Богдановича стихи. // Но полно. Мне пора заняться // Письмом красавицы моей; // Я слово дал, и что ж? ей-ей, // Теперь готов уж отказаться. // Я знаю: нежного Парни // Перо
не в моде
в наши дни.
И дождалась… Открылись очи; // Она сказала: это он! // Увы! теперь и дни, и ночи, // И жаркий одинокий сон, // Всё полно им; всё деве милой // Без умолку волшебной
силой // Твердит о нем. Докучны ей // И звуки ласковых речей, // И взор заботливой прислуги. //
В уныние погружена, // Гостей
не слушает она // И проклинает их досуги, // Их неожиданный приезд // И продолжительный присест.