Мне еще близко то, что сказал о себе вообще
не близкий мне Морис Баррес: «Mon évolution ne fut jamais une course vers quelque chose, mais une fuite vers ailleurs» [«Мое развитие никогда не определялось стремлением к чему-то конкретно, а всегда было направлено за его пределы, к другому» (фр.).].
Неточные совпадения
Если я боюсь смерти, то
не столько своей, сколько
близких людей.
Я никогда
не любил рассказов об эмоциональной жизни людей, связанных с ролью любви; для меня всегда было в этом что-то неприятное, мне всегда казалось, что это меня
не касается, у меня
не было интереса к этому, даже когда речь шла о
близких людях.
Неверно поняли бы мою тему одиночества, если бы сделали заключение, что у меня
не было
близких людей, что я никого
не любил и никому
не обязан вечной благодарностью.
Я постоянно беспокоился о
близких людях,
не мог примириться с мыслью о их смерти.
Я вообще
не хочу писать о своей интимной жизни, о своих интимных отношениях с людьми, менее всего хочу писать о
близких мне людях, которым более всего обязан.
Я
не встречал
близких мне по духу людей.
Я, по совести,
не могу себя признать человеком ортодоксального типа, но православие мне было
ближе католичества и протестантизма, и я
не терял связи с Православной церковью, хотя конфессиональное самоутверждение и исключительность мне всегда были чужды и противны.
Бывали и люди, очень
близкие к коммунизму, коммунизм был одно время популярен в культурных салонах, но никто
не представлял себе, что он несет с собой для них в жизненной практике.
Молодежь «Esprit» имела симпатию к персоналистической философии, которой я был самым радикальным представителем, защищая социальную проекцию персонализма,
близкого к социализму
не марксистского, а прудоновского типа.
Но уют создавал
не я, а мои
близкие.
Много раз в моей жизни у меня бывала странная переписка с людьми, главным образом с женщинами, часто с такими, которых я так никогда и
не встретил. В парижский период мне в течение десяти лет писала одна фантастическая женщина, настоящего имени которой я так и
не узнал и которую встречал всего раза три. Это была женщина очень умная, талантливая и оригинальная, но
близкая к безумию. Другая переписка из-за границы приняла тяжелый характер. Это особый мир общения.
В этом я
ближе всего к Достоевскому и готов стать
не только на сторону Ивана Карамазова, но и подпольного человека.
Не могу примириться со смертью
близкого, любимого существа.
Лариса. Стрелял и, разумеется, сшиб стакан, но только побледнел немного. Сергей Сергеич говорит: «Вы прекрасно стреляете, но вы побледнели, стреляя в мужчину и человека вам
не близкого. Смотрите, я буду стрелять в девушку, которая для меня дороже всего на свете, и не побледнею». Дает мне держать какую-то монету, равнодушно, с улыбкой, стреляет на таком же расстоянии и выбивает ее.
В Медицинской академии есть много людей всяких сортов, есть, между прочим, и семинаристы: они имеют знакомства в Духовной академии, — через них были в ней знакомства и у Лопухова. Один из знакомых ему студентов Духовной академии, —
не близкий, но хороший знакомый, — кончил курс год тому назад и был священником в каком-то здании с бесконечными коридорами на Васильевском острове. Вот к нему-то и отправился Лопухов, и по экстренности случая и позднему времени, даже на извозчике.
— Што, на меня любуешься? — пошутил Колобов, оправляя пониток. — Уж каков есть: весь тут. Привык по-домашнему ходить, да и дорожка выпала
не близкая. Всю Ключевую, почитай, пешком прошел. Верст с двести будет… Так оно по-модному-то и неспособно.
Моя тема о творчестве, близкая ренессансной эпохе, но
не близкая большей части философов того времени, не есть тема о творчестве культуры, о творчестве человека в «науках и искусстве», это тема более глубокая, метафизическая, тема о продолжении человеком миротворения, об ответе человека Богу, который может обогатить самую божественную жизнь.
Неточные совпадения
Хлестаков (голосом вовсе
не решительным и
не громким, очень
близким к просьбе).Вниз, в буфет… Там скажи… чтобы мне дали пообедать.
Артемий Филиппович. О! насчет врачеванья мы с Христианом Ивановичем взяли свои меры: чем
ближе к натуре, тем лучше, — лекарств дорогих мы
не употребляем. Человек простой: если умрет, то и так умрет; если выздоровеет, то и так выздоровеет. Да и Христиану Ивановичу затруднительно было б с ними изъясняться: он по-русски ни слова
не знает.
Он прошел вдоль почти занятых уже столов, оглядывая гостей. То там, то сям попадались ему самые разнообразные, и старые и молодые, и едва знакомые и
близкие люди. Ни одного
не было сердитого и озабоченного лица. Все, казалось, оставили в швейцарской с шапками свои тревоги и заботы и собирались неторопливо пользоваться материальными благами жизни. Тут был и Свияжский, и Щербацкий, и Неведовский, и старый князь, и Вронский, и Сергей Иваныч.
Он приписывал это своему достоинству,
не зная того, что Метров, переговорив со всеми своими
близкими, особенно охотно говорил об этом предмете с каждым новым человеком, да и вообще охотно говорил со всеми о занимавшем его, неясном еще ему самому предмете.
Вообще Михайлов своим сдержанным и неприятным, как бы враждебным, отношением очень
не понравился им, когда они узнали его
ближе. И они рады были, когда сеансы кончились, в руках их остался прекрасный портрет, а он перестал ходить. Голенищев первый высказал мысль, которую все имели, именно, что Михайлов просто завидовал Вронскому.