Неточные совпадения
Воспоминание о прошлом никогда не
может быть пассивным, не
может быть точным воспроизведением и вызывает к
себе подозрительное отношение.
Я решаюсь занять
собой не только потому, что испытываю потребность
себя выразить и отпечатлеть свое лицо, но и потому, что это
может способствовать постановке и решению проблем человека и человеческой судьбы, а также пониманию нашей эпохи.
Но я никогда не
мог открыть в
себе ничего похожего на Эдипов комплекс, из которого Фрейд создал универсальный миф.
Я, в сущности, никогда не
мог ничего пассивно усвоить, просто заучить и запомнить, не
мог поставить
себя в положение человека, которому задана задача.
Я боролся с миром не как человек, который хочет и
может победить и покорить
себе, а как человек, которому мир чужд и от власти которого он хочет освободить
себя.
Я, в сущности, всегда
мог понять Канта или Гегеля, лишь раскрыв в самом
себе тот же мир мысли, что и у Канта или Гегеля.
Самое главное в
себе я никогда не
мог выразить.
Это в высшей степени я
могу сказать про
себя.
Я никогда не
мог этого сказать, я говорил
себе, что влюблен в творчество, в творческий экстаз.
Человек не
может, не должен в своем восхождении улететь из мира, снять с
себя ответственность за других.
По своей манере писать и выражать
себя я никогда не
мог быть сомневающимся.
Я говорил уже, что философские мысли мне приходили в голову в условиях, которые
могут показаться не соответствующими, в кинематографе, при чтении романа, при разговоре с людьми, ничего философского в
себе не заключающем, при чтении газеты, при прогулке в лесу.
Я приучал
себя к мысли, что меня
может ожидать тюрьма, ссылка, внешне тяжелая жизнь.
Без преувеличения
могу сказать, что чувствовал
себя в тюрьме очень приятно.
Я
себя чувствовал относительно лучше среди социал-демократов, но они не
могли мне простить моей «реакционной», по их мнению, устремленности к духу и к трансцендентному.
Так, в 40 годы на успех в любви
мог рассчитывать лишь идеалист и романтик, в 60 годы лишь материалист и мыслящий реалист, в 70 годы народник, жертвующий
собой для блага и освобождения народа, в 90 годы марксист.
Но во мне происходил потайной процесс, который не
мог еще
себя выразить.
С известного момента моей жизни, которого я не
мог бы отнести к определенному дню моей жизни, я сознал
себя христианином и вошел в путь христианства.
И каждый раз с пронизывающей меня остротой я ощущаю, что существование мира не
может быть самодостаточным, не
может не иметь за
собой в еще большей глубине Тайны, таинственного Смысла.
Мой вопрос и заключается в том,
может ли исходить благостная сила, преодолевающая подавленность грехом, и от человека,
может ли человек оправдать
себя не только покорностью высшей силе, но и своим творческим подъемом.
У меня было впечатление, что все эти люди, представлявшие разные революционные и оппозиционные течения, чувствовали
себя во власти стихийных, фатальных сил, которыми они не
могут управлять и направлять согласно своему сознанию.
А
может быть, я
себя этим утешал.
Могу сказать, что за это трудное время я никогда не изменял
себе.
Жид всю жизнь не
мог победить в
себе протестантской закваски.
Я обыкновенно вторгался как представитель иного мира, хотя я,
может быть, более других русских усвоил
себе характер французского мышления.
У меня всегда была большая чуткость ко всем направлениям и системам мысли, особенно к тоталитарным, способность вживаться в них. Я с большой чуткостью
мог вжиться в толстовство, буддизм, кантианство, марксизм, ницшеанство, штейнерианство, томизм, германскую мистику, религиозную ортодоксию, экзистенциальную философию, но я ни с чем не
мог слиться и оставался самим
собой.
В конце XIX и начале XX века считали огромным достижением в познании человека, в понимании писателей и разгадки написанных ими книг, когда открыли, что человек
может скрывать
себя в своей мысли и писать обратное тому, что он в действительности есть.
Про
себя могу сказать с большой искренностью, что я не очень благоприятный и не очень благодарный предмет для модного психоаналитического метода исследования (это нужно понимать гораздо шире Фрейда и современной психопатологии).
Он до крайности преувеличивает свои грехи, называя
себя убийцей, вором, прелюбодеем и прочее, но этим он говорит отвлеченно о предельных грехах человека вообще, а не о своих конкретных,
может быть, мелких грехах.
Я решительно не
могу и не хочу почувствовать
себя лицом солидным и почтенным.
В этих соблазнах я никогда не
мог стать вполне самим
собой.
Я не
могу поставить
себя вне судьбы своего народа, оставаясь на высоте каких-нибудь отвлеченных либерально-демократических принципов.
Я не
мог бы
себе представить, чтобы у меня не было замысла новой книги.
Я не
могу не соединять в
себе эти два начала.
Я не чувствовал
себя вполне легко и свободно, не
мог слишком ударять по марксизму, так как все время чувствовал мир, в отношении которого марксизм был прав.
Неточные совпадения
Как рано
мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть
себя! // Как взор его был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! //
Могу ли их
себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
Быть
может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять
могла. Поэта, // Быть
может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть
может, унесла с
собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Мечтам и годам нет возврата; // Не обновлю души моей… // Я вас люблю любовью брата // И,
может быть, еще нежней. // Послушайте ж меня без гнева: // Сменит не раз младая дева // Мечтами легкие мечты; // Так деревцо свои листы // Меняет с каждою весною. // Так, видно, небом суждено. // Полюбите вы снова: но… // Учитесь властвовать
собою: // Не всякий вас, как я, поймет; // К беде неопытность ведет».
«Мой дядя самых честных правил, // Когда не в шутку занемог, // Он уважать
себя заставил // И лучше выдумать не
мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть и день и ночь, // Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать и думать про
себя: // Когда же черт возьмет тебя!»