За
много лет до образования у нас большевизма я столкнулся с явлением, которое можно было назвать тоталитаризмом русской революционной интеллигенции, с подчинением личной совести совести групповой, коллективной.
Неточные совпадения
Для философа было слишком
много событий: я сидел четыре раза в тюрьме, два раза в старом режиме и два раза в новом, был на три
года сослан на север, имел процесс, грозивший мне вечным поселением в Сибири, был выслан из своей родины и, вероятно, закончу свою жизнь в изгнании.
Годы моей жизни были посвящены борьбе с интеллигентской общественностью, и я на это потерял даже слишком
много сил.
Многие из этих людей впоследствии играли роль в качестве оппозиции в Государственной думе и вошли в состав Временного правительства 1917
года.
Поколение после революции 1905
года уже не знало такого рода конфликтов,
многое уже было завоевано для духовной культуры.
Тема эта сейчас острее, чем когда-либо, но я о ней
много писал уже почти 40
лет тому назад.
То, что происходило во мне в предшествующие
годы, соединение веяния Духа с веянием Диониса, соответствовало
многому из того, что я нашел в новой для меня петербургской атмосфере, но были и различия, которые потом усилились.
В эти
годы России было послано
много даров.
Мне очень не нравилось, что эта литературная среда так легко приспособлялась к характеру революционной атмосферы 1905–1906
годов, в которой было
много дурного.
Но хотя я довольно
много писал, я не написал за эти
годы ничего, за чем я мог бы признать сейчас устойчивое значение.
В десятые
годы XX века в России
многие культурные, но творчески бессильные молодые люди более всего мечтали о том, чтобы быть приобщенными к тайне розенкрейцерства.
В те
годы встречалось
много интересных людей.
В самом начале 18
года я написал книгу «Философия неравенства», которую не люблю, считаю во
многом несправедливой и которая не выражает по-настоящему моей мысли.
Я
многому с юности учился у западной мысли, более всего у германской философии,
многому продолжаю учиться за
годы своего изгнанничества в Западной Европе.
Много раз в моей жизни у меня бывала странная переписка с людьми, главным образом с женщинами, часто с такими, которых я так никогда и не встретил. В парижский период мне в течение десяти
лет писала одна фантастическая женщина, настоящего имени которой я так и не узнал и которую встречал всего раза три. Это была женщина очень умная, талантливая и оригинальная, но близкая к безумию. Другая переписка из-за границы приняла тяжелый характер. Это особый мир общения.
В последние
годы я
много читал по библейской критике, по научной истории еврейства и христианства.
За эти тяжелые
годы (1940–46
годы) произошло
много значительных внешних и внутренних событий.
Поедет ли домой: и дома // Он занят Ольгою своей. // Летучие листки альбома // Прилежно украшает ей: // То в них рисует сельски виды, // Надгробный камень, храм Киприды // Или на лире голубка // Пером и красками слегка; // То на листках воспоминанья, // Пониже подписи других, // Он оставляет нежный стих, // Безмолвный памятник мечтанья, // Мгновенной думы долгий след, // Всё тот же после
многих лет.
Он был более нежели небрежен в платье, в белье: платье носил по
многим годам и тратил деньги на покупку нового с отвращением и досадой, не развешивал его тщательно, а сваливал в угол, в кучу.
Третий лист был так же крив, как и прежние; но я решился не переписывать больше. В стихотворении своем я поздравлял бабушку, желал ей
много лет здравствовать и заключал так:
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил //
Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого
года: // Старик, имея
много дел, // В иные книги не глядел.
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во
многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать
лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
Какие б чувства ни таились // Тогда во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых
лет! // В ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды я
много подмешал.
А может быть и то: поэта // Обыкновенный ждал удел. // Прошли бы юношества
лета: // В нем пыл души бы охладел. // Во
многом он бы изменился, // Расстался б с музами, женился, // В деревне, счастлив и рогат, // Носил бы стеганый халат; // Узнал бы жизнь на самом деле, // Подагру б в сорок
лет имел, // Пил, ел, скучал, толстел, хирел. // И наконец в своей постеле // Скончался б посреди детей, // Плаксивых баб и лекарей.
Еще
много пути предстоит совершить всему походному экипажу, состоящему из господина средних
лет, брички, в которой ездят холостяки, лакея Петрушки, кучера Селифана и тройки коней, уже известных поименно от Заседателя до подлеца чубарого.