Неточные совпадения
Наоборот, я любил их, считал хорошими
людьми, но относился к ним скорее
как отец к детям, заботился о них, боялся, чтобы они не заболели, и мысль об их смерти переживал очень мучительно.
Внешне я не только не старался подчеркнуть свою особенность, но наоборот, всегда старался сделать вид, притвориться, что я такой же,
как другие
люди.
Было бы самомнением и ложью сказать, что я стоял выше соблазнов «жизни», я, наверное, был им подвержен,
как и все
люди, но духовно не любил их.
Если гордость была в более глубоком пласте, чем мое внешнее отношение к
людям, то в еще большей глубине было что-то похожее на смирение, которое я совсем не склонен рассматривать
как свою добродетель.
Расставание мне было мучительно,
как умирание, расставание не только с
людьми, но и с вещами и местами.
Как и многие из этих
людей, я вышел из дворянской среды и порвал с ней.
Не знаю, чувствовал ли кто-нибудь, когда я очень активно участвовал в собрании
людей, до
какой степени я далек, до
какой степени чужд.
Для моего отношения к миру «не-я», к социальной среде, к
людям, встречающимся в жизни, характерно, что я никогда ничего не добивался в жизни, не искал успеха и процветания в
каком бы то ни было отношении.
Когда Пеги сказал ее, в 1900 году, он говорил не
как воинствующий социолог, а
как Пеги-человек обо всей своей жизни.
Мне не раз приходится говорить в этой книге, что во мне есть
как бы два
человека, два лица, два элемента, которые могут производить впечатление полярно противоположных.
Я часто, очень часто чувствовал
людей как угрожаемых смертью,
как умирающих и представлял себе молодых и радостных
как больных, постаревших, потерявших надежды.
Я не думаю, что
человек рожден для счастья,
как птица для полета.
Я был первоначально потрясен различением мира явлений и мира вещей в себе, порядка природы и порядка свободы, так же
как признанием каждого
человека целью в себе и недопустимостью превращения его в средство.
Это приводило меня к отрицанию обетов,
как противных свободе
человека, обетов брачных, обетов монашеских, присяг и прочих.
Русские не принимают миропорядка,
как принимают
люди западной цивилизации.
Я сохраняю память о Логвинском,
как об одном из замечательных
людей среди молодежи того времени.
Это определяется тем, что познает не трансцендентальный субъект, не универсальный разум,
как учил германский идеализм, а конкретный
человек с известной душевной структурой, с зависимостью от социальных отношений
людей.
В это время, перед ссылкой, я познакомился с
человеком, который остался моим другом на всю жизнь, быть может, единственным другом, и которого я считаю одним из самых замечательных и лучших
людей,
каких мне приходилось встречать в жизни.
Я всегда ждал
как бы чуда от встречи с
людьми, и это, может быть, была моя слабость.
Но эта тема должна быть формулирована
как борьба за свободу и достоинство
человека против неправды законничества и авторитета, унижающего
человека.
Эстетический аморализм меня отталкивал,
как равнодушие к достоинству
человека.
В.В. Розанов один из самых необыкновенных, самых оригинальных
людей,
каких мне приходилось в жизни встречать.
Но уровень его знаний по истории религии не был особенно высок,
как и вообще у
людей того времени, которые мало считались с достижениями науки в этой области.
Справедливость требует признать, что тут действовали
люди самого высокого уровня умственной культуры,
какой только знала Россия.
Исходной была для меня интуиция о
человеке, о свободе и творчестве, а не о Софии, не об освящении плоти мира,
как для других.
Я мог говорить о войне, о политике, об обыденной жизни так,
как будто бы я верил, подобно многим
людям, в первичную, подлинную реальность всего этого.
И отношение к Богу определяется не
как зависимость
человека, а
как его свобода.
Ложное учение о смирении исказило христианство и унизило
человека как богоподобного духовного существа.
Человек вкоренен в Боге,
как Бог вкоренен в
человеке.
Вот
как я осознал для себя основной миф христианской богочеловечности: это есть тайна двойного рождения, рождения Бога в
человеке и рождения
человека в Боге.
Такого рода сознание противоположно сознанию, которое понимает отношения между Богом и
человеком как судебный процесс.
Еретик по-своему очень церковный
человек и утверждает свою мысль
как ортодоксальную,
как церковную.
В антропософии, которую я знал лучше и по книгам и по
людям, я не находил
человека,
человек растворялся в космических планах,
как в теософии я не находил Бога, Бог также растворялся в космических планах.
Редко кто производил на меня впечатление столь безблагодатного
человека,
как Штейнер.
И молодые девушки влюблялись в тех молодых
людей, которые давали понять о своей причастности к оккультным обществам,
как в другие годы и в другой обстановке влюблялись в тех молодых
людей, которые давали понять о своей причастности к центральному революционному комитету.
Это был один из самых замечательных
людей,
каких я в жизни встречал.
Вспоминаю о годах общения с этими
людьми как о лучших в моей жизни и о
людях этих
как о лучших
людях,
каких мне пришлось встречать в жизни.
Даже участие таких
людей,
как С. Булгаков и князь Е. Трубецкой, которые составляли большую часть документов собора, не могло поднять уровня.
Я не сомневаюсь в существовании Бога, но у меня бывают мгновения, когда приходит в голову кошмарная мысль, что они, ортодоксы, мыслящие отношения между Богом и
человеком социоморфически,
как отношения между господином и рабом, правы, и тогда все погибло, погиб и я.
В пределе религий кошмар грезится,
как явление злого Бога, который из рабства мыслится
людьми как добрый.
Бог ждет от
человека творческого акта
как ответа
человека на творческий акт Бога.
Русская революция стояла под знаком рока,
как и гитлеровская революция в Германии, она не была делом свободы и сознательных актов
человека.
У нас иногда бывали
люди, фамилию которых я даже
как следует не знал, их приводили знакомые.
После моей длинной речи, которая,
как мне впоследствии сказали, понравилась Дзержинскому своей прямотой, он все-таки задал мне несколько неприятных вопросов, связанных с
людьми.
Как редактор, я был довольно терпим, печатал нередко статьи, с которыми не был согласен, хотя не считаю себя особенно терпимым
человеком.
Сначала меня воспринимали
как очень терпимого и широкого
человека.
Умеренно «правые» течения (с крайними «правыми» течениями я совсем не соприкасался), то, что можно было бы назвать эмигрантским центром, особенно в молодежи, сначала, очевидно, предполагали, что я по своим эмоциям и оценкам их
человек, в то время
как я никогда им не был.
Таким
людям,
как я, трудно быть пастухами.
Меня начали воспринимать
как очень нетерпимого
человека.
За это мне прощали «гностические»,
как любили говорить, уклоны моей религиозной философии, мои недостаточно ортодоксальные мысли о свободе и творчестве
человека.
Неточные совпадения
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и
людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели
как стрела.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот
какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
«
Какой странный
человек этот Чичиков!» — подумал Тентетников.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно,
как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.