Неточные совпадения
Так называемая экзистенциальная философия, новизна которой мне представляется преувеличенной, понимает философию как познание человеческого существования
и познание
мира через человеческое существование.
Я пережил
мир, весь мировой
и исторический процесс, все события моего времени как часть моего микрокосма, как мой духовный путь.
И настоящее осмысливание заключается в том, чтобы понять все происшедшее с
миром как происшедшее со мной.
Мне пришлось жить в эпоху катастрофическую
и для моей родины,
и для всего
мира.
На моих глазах рушились целые
миры и возникали новые.
Но я твердо знаю, что я изначально чувствовал себя попавшим в чуждый мне
мир, одинаково чувствовал это
и в первый день моей жизни,
и в нынешний ее день.
Иногда мне казалось, что в этом есть даже что-то плохое, есть какой-то надлом в отношении к
миру и жизни.
Это уже был
мир несколько иной, чем Печерск,
мир дворянский
и чиновничий, более тронутый современной цивилизацией,
мир, склонный к веселью, которого Печерск не допускал.
Будучи социал-демократом
и занимаясь революционной деятельностью, я, в сущности, никогда не вышел окончательно из положения человека, принадлежащего к привилегированному, аристократическому
миру.
И это
и после того, как я сознательно порвал с этим
миром.
В детстве
и юности я знал
мир феодально-аристократический высшего стиля.
Но я никогда не любил этого
мира и еще в детстве был в оппозиции.
Любил я ходить в уединении по чудесному парку Александрии
и мечтать об ином
мире.
Семья брата была для меня первым выходом из аристократической среды
и переходом в другой
мир.
В сущности, я стремился не к равенству
и не к преобладанию
и господству, а к созданию своего особого
мира.
Человек огромного самомнения может себя чувствовать слитым с окружающим
миром, быть очень социализированным
и иметь уверенность, что в этом
мире, совсем ему не чуждом, он может играть большую роль
и занимать высокое положение.
Меня даже всегда удивляло, что впоследствии, при моей неспособности к какому-либо приспособлению
и конформизму, я приобрел большую европейскую
и даже мировую известность
и занял «положение в
мире».
Я не только выхожу из себя к
миру мысли, но
и к
миру социальному.
При этом «сей
мир» переживается как не подлинный, не первичный
и не окончательный.
Есть «
мир иной», более реальный
и подлинный.
Я люблю не только красивое в окружающем
мире, но
и сам хотел быть красивым.
Я боролся с
миром не как человек, который хочет
и может победить
и покорить себе, а как человек, которому
мир чужд
и от власти которого он хочет освободить себя.
Я не любил «жизни» прежде
и больше «смысла», я «смысл» любил больше жизни, «дух» любил больше
мира.
И самым большим моим грехом, вероятно, было то, что я не хотел просветленно нести тяготу этой обыденности, то есть «
мира»,
и не достиг в этом мудрости.
Это отчасти объясняется моей крайней скрытностью, охранением своего внутреннего
мира и слабой способностью к общению.
Мне этот
мир не только чужд, но
и представляется не настоящим, в нем объективируется моя слабость
и ложное направление моего сознания.
Странно, что этот
мир не казался мне беспредельным, бесконечным, наоборот, он мне казался ограниченным по сравнению с беспредельностью
и бесконечностью, раскрывавшейся во мне.
Я действительно не верю, чтобы в этом мировом плане, в
мире объективированном
и отчужденном возможна была совершенная реализация.
Но в обыкновенных революциях
мир духа ущемлен материей,
и она искажает его достижения.
Разрыв с окружающей средой, выход из
мира аристократического в
мир революционный — основной факт моей биографии, не только внешней, но
и внутренней.
Я сознавал в себе большую силу духа, большую независимость
и свободу от окружающего
мира и в обыденной жизни часто бывал раздавлен беспорядочным напором ощущений
и эмоций.
Я никогда не чувствовал себя частью объективного
мира и занимающим в нем какое-то место.
С детства я жил в
мире, непохожем на окружающий,
и я лишь притворялся, что участвую в жизни этого окружающего
мира.
С детства я много читал романов
и драм, меньше стихов,
и это лишь укрепило мое чувство пребывания в своем особом
мире.
Жизнь в своем особом
мире не была исключительно жизнью в воображении
и фантазии.
Но я как раз всегда сопротивлялся отчуждению
и экстериоризации, я хотел оставаться в своем
мире, а не выбрасывать его во мне.
Я чувствовал себя существом, не произошедшим из «
мира сего»
и не приспособленным к «
миру сему».
Но я всегда приходил как бы из другого
мира и уходил в другой
мир.
Меня отталкивал всякий человеческий быт,
и я стремился к прорыву за обыденный
мир.
Сравнительно слабое развитие во мне самолюбия
и честолюбия, вероятно, объясняется этим моим сознанием чуждости
мира и невозможности занять в нем твердое положение.
И это всегда предполагает разрыв с объективным
миром.
Я никогда не чувствовал себя чему-либо
и кому-либо в
мире вполне принадлежащим.
Я нашел в библиотеке отца «Критику чистого разума» Канта
и «Философию духа» Гегеля (третья часть «Энциклопедии»), Все это способствовало образованию во мне своего субъективного
мира, который я противополагал
миру объективному.
И для одного человека
мир совсем иной, чем для другого, иным представляется.
Но я затрудняюсь выразить всю напряженность своего чувства «я»
и своего
мира в этом «я», не нахожу для этого слов.
Я, в сущности, всегда мог понять Канта или Гегеля, лишь раскрыв в самом себе тот же
мир мысли, что
и у Канта или Гегеля.
Для моего отношения к
миру «не-я», к социальной среде, к людям, встречающимся в жизни, характерно, что я никогда ничего не добивался в жизни, не искал успеха
и процветания в каком бы то ни было отношении.
Меня всегда беспокоило сознание, что недостаточна интериоризация, недостаточно развитие
мира в себе, что необходима
и экстериоризация, действие во вне.
Тоска направлена к высшему
миру и сопровождается чувством ничтожества, пустоты, тленности этого
мира.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы //
И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, //
И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной //
И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
И так они старели оба. //
И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, //
И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми
и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой
и добрый барин, //
И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб
и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум, еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Но я отстал от их союза //
И вдаль бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу
миров.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно
и то же) // Его честили так
и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.