Неточные совпадения
Это не будет и автобиографией в обычном смысле слова, рассказывающей о
моей жизни в хронологическом порядке.
Моя память о
моей жизни и
моем пути будет сознательно активной, то есть будет творческим усилием
моей мысли,
моего познания сегодняшнего дня.
Между фактами
моей жизни и книгой о них будет лежать акт познания, который меня более всего и интересует.
Гёте написал книгу о себе под замечательным заглавием «Поэзия и правда
моей жизни».
В книге, написанной мной о себе, не будет выдумки, но будет философское познание и осмысливание меня самого и
моей жизни.
Победа над смертоносным временем всегда была основным мотивом
моей жизни.
Я иногда забывал не только события, имевшие значение, но забывал и людей, игравших роль в
моей жизни.
Думая о своей
жизни, я прихожу к тому заключению, что
моя жизнь не была
жизнью метафизика в обычном смысле слова.
Светлые периоды
моей жизни чередовались с периодами сравнительно темными и для меня мучительными, периоды подъема чередовались с периодами упадка.
Наиболее хотел бы я воскресить более светлые и творческие периоды
моей жизни.
Но одно я сознательно исключаю, я буду мало говорить о людях, отношение с которыми имело наибольшее значение для
моей личной
жизни и
моего духовного пути.
То, о чем говорит Пруст, было опытом всей
моей жизни.
Дискретность не позволяет мне говорить о многом, что играло огромную роль не только во внешней, но и но внутренней
моей жизни.
Но я твердо знаю, что я изначально чувствовал себя попавшим в чуждый мне мир, одинаково чувствовал это и в первый день
моей жизни, и в нынешний ее день.
Родители
мои имели большие аристократические связи, особенно в первую половину
жизни.
Отец
мой был очень добрый человек, но необыкновенно вспыльчивый, и на этой почве у него было много столкновений и ссор в
жизни.
Мой отец, который во вторую половину
жизни имел взгляды очень либеральные, не представлял
жизни иначе, чем в патриархальном обществе, где родственные связи играют определенную роль.
Если не считать
моего детства и юности, то большую часть
жизни я испытывал материальную стесненность, а иногда и критическое положение.
Семья брата имела огромное значение в
моей жизни и
моей душевной формации.
У меня совсем не выработалось товарищеских чувств, и это имело последствие для всей
моей жизни.
Я очень много читал в течение всей
моей жизни и очень разнообразно.
Этим как будто бы исчерпались все
мои возможности физического труда, и всю
жизнь я был неумелым в этой области.
Это я проверил на опыте всей
моей жизни.
Огромную роль в
моей жизни играли болезни.
Я это доказал во многих опасных случаях
моей жизни.
Уже в
моем отце, во вторую половину
жизни, было что-то переходное от наших предков ко мне.
Но что казалось мне всегда очень мучительным и дурным, так это
моя страшная брезгливость к
жизни.
Моя преобладающая ориентировка в
жизни этическая.
Это могут объяснить ущербностью
моей природы, безразличием ко многому, прежде всего безразличием к успехам в
жизни.
Воображение играло огромную роль в
моей жизни и часто несчастную для меня роль.
Но брезгливое отношение к
жизни, демон трезвости, малая способность к эротической идеализации действительности подкашивали
мой энтузиазм.
Думаю, что
моя нелюбовь к так называемой «
жизни» имеет не физиологические, а духовные причины, даже не душевные, а именно духовные.
Моя изначальная, ранняя любовь к философии и к философии метафизической связана с
моим отталкиванием от «
жизни» как насилующей и уродливой обыденности.
Но философия
моя была, как теперь говорят, экзистенциальна, она выражала борения
моего духа, она была близка к
жизни,
жизни без кавычек.
Высшие подъемы
моей жизни связаны с сухим огнем.
Это делало
мою жизнь мало уютной, мало радостной.
Расстройство эмоциональной
жизни выражалось уже в
мой гневливости.
Для
моего отношения к миру «не-я», к социальной среде, к людям, встречающимся в
жизни, характерно, что я никогда ничего не добивался в
жизни, не искал успеха и процветания в каком бы то ни было отношении.
Моя жизнь не протекла в одиночестве и многими достижениями
моей жизни я обязан не себе.
Внутренний трагизм
моей жизни я никогда не мог и не хотел выразить.
Это есть до последней остроты доведенный конфликт между
моей жизнью в этом мире и трансцендентным.
Я почти никогда не скучал, мне всегда не хватало времени для дела
моей жизни, для исполнения
моего призвания.
Искусство было для меня всегда погружением в иной мир, чем этот обыденный мир, чем
моя собственная постылая
жизнь.
Постоянная тоска ослабляла
мою активность в
жизни.
Борьба за свободу, которую я вел всю
жизнь, была самым положительным и ценным в
моей жизни, но в ней была и отрицательная сторона — разрыв, отчужденность, неслиянность, даже вражда.
Многое я приобрел в своем духовном пути, в опыте своей
жизни, но свобода для меня изначальна, она не приобретена, она есть a priori
моей жизни.
Я не знал авторитета в семье, не знал авторитета в учебном заведении, не знал авторитета в
моих занятиях философией и в особенности не знал авторитета в религиозной
жизни.
Мое отталкивание от родовой
жизни, от всего, связанного с рождающей стихией, вероятно, объясняется
моей безумной любовью к свободе и к началу личности.
Годы
моей жизни были посвящены борьбе с интеллигентской общественностью, и я на это потерял даже слишком много сил.
Я много думал всю
мою жизнь о проблеме свободы и дважды написал философию свободы, стараясь усовершенствовать свою мысль.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… //
Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке
жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог
мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра
жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но был ли счастлив
мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Так точно думал
мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой
жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя
жизни лучший цвет.
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа
моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.