Неточные совпадения
Такого рода книги связаны с самой таинственной
силой в человеке, с памятью.
В памяти есть воскрешающая
сила, память хочет победить смерть.
Я прежде всего должен признать
в себе очень большую
силу воображения.
Я находил
в себе духовные
силы пережить смерть людей, но совершенно изнемогал от ожидания этой смерти
в воображении.
У меня было достаточно
силы воли для осуществления своей задачи, и я мог быть свиреп
в борьбе за ее осуществление.
Я больше всего любил философию, но не отдался исключительно философии; я не любил «жизни» и много
сил отдал «жизни», больше других философов; я не любил социальной стороны жизни и всегда
в нее вмешивался; я имел аскетические вкусы и не шел аскетическим путем; был исключительно жалостлив и мало делал, чтобы ее реализовать.
Я всегда чувствовал действие иррациональных
сил в своей жизни.
Я сознавал
в себе большую
силу духа, большую независимость и свободу от окружающего мира и
в обыденной жизни часто бывал раздавлен беспорядочным напором ощущений и эмоций.
В «жизни»,
в самой
силе «жизни» есть безумная тоска.
Я не произошел от Руссо, не верю
в естественную доброту человеческой природы, не считаю природу «божественной» и не обоготворяю
силу жизни, мне чужда экзальтация эмоциональной жизни, я не признаю абсолютного примата эстетики и искусства.
Я всегда не любил
силу в этом мире, не любил торжествующих.
Я пережил
в известный момент состояние, которое называют радостью жизни, подъемом жизненных
сил.
Я всегда веду борьбу за независимость личности, не допускаю ее смешения с какой-либо коллективной
силой и растворения
в безликой стихии.
В этом источник и моей
силы, и моей слабости.
Достоевский и Ницше с наибольшей
силой обозначают этот кризис гуманизма, этот переход его
в антигуманизм,
в отрицание человечности.
Я думаю, что беда была не
в моей гордости, беда была
в том, что я был недостоин высоты этого сна, что он соответствовал моим тайным мыслям и моим мечтам, но не соответствовал
силе моей религиозной воли, моей способности к религиозному действию.
Я допускаю существование оккультных
сил в человеке и оккультных явлений, еще не исследованных научно.
Популярность оккультических и теософических течений я объяснял космическим прельщением эпохи, жаждой раствориться
в таинственных
силах космоса,
в душе мира, а также неспособностью церковного богословия ответить на запросы современной души.
После ее приезда
в Москву вот что произошло со мной: я лежал
в своей комнате, на кровати,
в состоянии полусна; я ясно видел комнату,
в углу против меня была икона и горела лампадка, я очень сосредоточенно смотрел
в этот угол и вдруг под образом увидел вырисовавшееся лицо Минцловой, выражение лица ее было ужасное, как бы одержимое темной
силой; я очень сосредоточенно смотрел на нее и духовным усилием заставил это видение исчезнуть, страшное лицо растаяло.
Сила его была не
в философской или богословской мысли.
Но если сознание греховности есть неизбежный момент духовного пути, который мне очень свойствен, то исключительная отдача себя этому сознанию и бесконечное углубление
в него приводит к подавленности и к ослаблению жизненной
силы.
Мой вопрос и заключается
в том, может ли исходить благостная
сила, преодолевающая подавленность грехом, и от человека, может ли человек оправдать себя не только покорностью высшей
силе, но и своим творческим подъемом.
Писание этой книги, которое связано было с большим подъемом моих жизненных
сил, сопровождалось изменением
в складе моей жизни.
Этим я всю жизнь держался,
в этом была моя
сила, несмотря на все мои слабости,
в этом я более всего чувствовал благодатную помощь.
Мне глубоко антипатична точка зрения слишком многих эмигрантов, согласно которой большевистская революция сделана какими-то злодейскими
силами, чуть ли не кучкой преступников, сами же они неизменно пребывают
в правде и свете.
Я посещал многочисленные митинги того времени, не участвуя
в них, всегда чувствовал себя на них несчастным и остро ощущал нарастание роковой
силы большевизма.
Уже скоро по приезде
в Берлин
в группе высланных, среди которых было немало интеллектуальных
сил, возник целый ряд начинаний.
Эту большую
силу злой воли, этот прогресс
в зле я видел на протяжении всей своей жизни.
Идолатрия и демонолатрия,
в которые впадает человек, вызывают к жизни демонические
силы, овладевающие человеком, но их нельзя мыслить наивно реалистически.
И я верю последней, окончательной верой
в последнюю, окончательную победу Бога над
силами ада,
в Божественную Тайну,
в Бога, как Тайну, возвышающуюся над всеми категориями, взятыми из этого мира.
Я принужден жить
в эпоху,
в которой торжествует
сила, враждебная пафосу личности, ненавидящая индивидуальность, желающая подчинить человека безраздельной власти общего, коллективной реальности, государству, нации.
Человек, одержимый злой страстью,
в сущности, одержим
силой, чуждой ему, но глубоко вошедшей
в него и ставшей как бы его природой.
Я никогда не поклонялся
силе, но
силу, которая была проявлена Красной армией
в защите России, я считал провиденциальной.
По сравнению с этим историческое христианство не имеет витальной
силы, которая у него была
в прошлом.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души
в прихожей. // Он
в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою
силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох,
силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, //
В слезах раскашлялась она.
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно:
силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.
Татьяна
в лес; медведь за нею; // Снег рыхлый по колено ей; // То длинный сук ее за шею // Зацепит вдруг, то из ушей // Златые серьги вырвет
силой; // То
в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; // То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит за собой, // И даже трепетной рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он всё вослед, // И
сил уже бежать ей нет.
Теперь с каким она вниманьем // Читает сладостный роман, // С каким живым очарованьем // Пьет обольстительный обман! // Счастливой
силою мечтанья // Одушевленные созданья, // Любовник Юлии Вольмар, // Малек-Адель и де Линар, // И Вертер, мученик мятежный, // И бесподобный Грандисон, // Который нам наводит сон, — // Все для мечтательницы нежной //
В единый образ облеклись, //
В одном Онегине слились.