Я часто испытывал жгучую тоску в чудный лунный вечер в прекрасном саду, в солнечный день
в поле, полном колосьев, во встрече с прекрасным образом женщины, в зарождении любви.
Неточные совпадения
В художественном творчестве Л. Толстого постоянно противополагается мир лживый, условный и мир подлинный, божественная природа (князь Андрей
в петербургском салоне и князь Андрей, смотрящий на
поле сражения на звездное небо).
Утоление тоски
пола в условиях этого мира невозможно.
Пол порождает иллюзии, которые превращают человека
в средство нечеловеческого процесса.
Мы гуляем
в деревне,
в лесу или
поле, нас четверо.
Я верил всю жизнь, что божественная жизнь, жизнь
в Боге есть свобода, вольность, свободный
полет, безвластие, анархия.
Меня всегда поражало это сокрытие
пола в человеке.
В жизни
пола есть безжалостность
в отношении к человеку, есть согласие отказаться от чисто человеческого.
Идеальная влюбленность не соединима с жизнью рода, она есть победа личности над безликой родовой стихией, и
в этом смысле над
полом.
Но
пол может не интегрироваться
в целостную преображенную жизнь, может остаться изолированной сферой падшести.
В этой изолированности его от целостной личности и заключается ужас
пола.
Я,
в сущности, не отрицаю открывшегося мне
в прошлом, не отрекаюсь от него, а — или на время отодвигаю из
поля моего сознания, или вижу
в новом для меня свете.
В центре была тема о плоти, о
поле.
«Плоть» превратилась у него
в символ
пола.
Мережковский утопил это
в своей схеме плоти и духа,
в мистическом материализме
пола.
Но этим самым задавленный
в природном смысле
пол превратился
в ментальное состояние, окрашивающее все литературное творчество.
Я очень ценил розановскую критику исторического христианства, обличение лицемерия христианства
в проблеме
пола.
Он любил читать Библию и на
полях делал свои критические замечания совершенно
в вольтерианском, рационалистическом духе.
Творчество для меня не столько оформление
в конечном,
в творческом продукте, сколько раскрытие бесконечного,
полет в бесконечность, не объективация, а трансцендирование.
Однажды
в качестве председателя я во время доклада получил записку от администрации женских курсов, что может провалиться
пол от слишком большого скопления людей.
Наконец, мы попали
в коридор более чистый и светлый, с ковром, и вошли
в большой кабинет, ярко освещенный, с шкурой белого медведя на
полу.
Небо раскалилось и целым ливнем зноя обдавало все живущее; в воздухе замечалось словно дрожанье и пахло гарью; земля трескалась и сделалась тверда, как камень, так что ни сохой, ни даже заступом взять ее было невозможно; травы и всходы огородных овощей поблекли; рожь отцвела и выколосилась необыкновенно рано, но была так редка, и зерно было такое тощее, что не чаяли собрать и семян; яровые совсем не взошли, и засеянные ими поля стояли черные, словно смоль, удручая взоры обывателей безнадежной наготою; даже лебеды не родилось; скотина металась, мычала и ржала; не находя
в поле пищи, она бежала в город и наполняла улицы.
Приказчик, ездивший к купцу, приехал и привез часть денег за пшеницу. Условие с дворником было сделано, и по дороге приказчик узнал, что хлеб везде застоял
в поле, так что неубранные свои 160 копен было ничто в сравнении с тем, что было у других.
Мы ехали рядом, молча, распустив поводья, и были уж почти у самой крепости: только кустарник закрывал ее от нас. Вдруг выстрел… Мы взглянули друг на друга: нас поразило одинаковое подозрение… Опрометью поскакали мы на выстрел — смотрим: на валу солдаты собрались в кучу и указывают
в поле, а там летит стремглав всадник и держит что-то белое на седле. Григорий Александрович взвизгнул не хуже любого чеченца; ружье из чехла — и туда; я за ним.
Петрушка остановился с минуту перед низенькою своею кроватью, придумывая, как бы лечь приличнее, и лег совершенно поперек, так что ноги его упирались
в пол.
Неточные совпадения
О! я шутить не люблю. Я им всем задал острастку. Меня сам государственный совет боится. Да что
в самом деле? Я такой! я не посмотрю ни на кого… я говорю всем: «Я сам себя знаю, сам». Я везде, везде. Во дворец всякий день езжу. Меня завтра же произведут сейчас
в фельдмарш… (Поскальзывается и чуть-чуть не шлепается на
пол, но с почтением поддерживается чиновниками.)
Голос городничего. Эй, Авдотья! ступай
в кладовую, вынь ковер самый лучший — что по голубому
полю, персидский. Скорей!
Трудись! Кому вы вздумали // Читать такую проповедь! // Я не крестьянин-лапотник — // Я Божиею милостью // Российский дворянин! // Россия — не неметчина, // Нам чувства деликатные, // Нам гордость внушена! // Сословья благородные // У нас труду не учатся. // У нас чиновник плохонький, // И тот
полов не выметет, // Не станет печь топить… // Скажу я вам, не хвастая, // Живу почти безвыездно //
В деревне сорок лет, // А от ржаного колоса // Не отличу ячменного. // А мне поют: «Трудись!»
Одни судили так: // Господь по небу шествует, // И ангелы его // Метут метлою огненной // Перед стопами Божьими //
В небесном
поле путь;
Кто видывал, как слушает // Своих захожих странников // Крестьянская семья, // Поймет, что ни работою // Ни вечною заботою, // Ни игом рабства долгого, // Ни кабаком самим // Еще народу русскому // Пределы не поставлены: // Пред ним широкий путь. // Когда изменят пахарю //
Поля старозапашные, // Клочки
в лесных окраинах // Он пробует пахать. // Работы тут достаточно. // Зато полоски новые // Дают без удобрения // Обильный урожай. // Такая почва добрая — // Душа народа русского… // О сеятель! приди!..