Неточные совпадения
У меня и
в советский период висел ее большой портрет масляными красками
в монашеском облачении с очень строгим
лицом.
Меня часто
в молодости называли Ставрогиным, и соблазн был
в том, что это мне даже нравилось (например, «аристократ
в революции обаятелен», слишком яркий цвет
лица, слишком черные волосы,
лицо, походящее на маску).
Проблема отношений свободы и социализма очень остро мной переживалась, и
в молодости у меня были минуты, когда я испытывал смертельную тоску перед
лицом этой проблемы.
Мне не раз приходится говорить
в этой книге, что во мне есть как бы два человека, два
лица, два элемента, которые могут производить впечатление полярно противоположных.
В ней есть проникновение
в красоту
лица другого, видение
лица в Боге, победа над уродством, торжествующим
в падшем мире.
Вспоминая
лиц, сотрудничавших
в «Вопросах жизни», я с огорчением думаю, что сейчас я мало с кем вместе, со многими
в идейной вражде.
Без духовных
лиц, которые почти ничего не понимали
в его проблематике, ему было скучно.
После ее приезда
в Москву вот что произошло со мной: я лежал
в своей комнате, на кровати,
в состоянии полусна; я ясно видел комнату,
в углу против меня была икона и горела лампадка, я очень сосредоточенно смотрел
в этот угол и вдруг под образом увидел вырисовавшееся
лицо Минцловой, выражение
лица ее было ужасное, как бы одержимое темной силой; я очень сосредоточенно смотрел на нее и духовным усилием заставил это видение исчезнуть, страшное
лицо растаяло.
Такие
лица, как Минцлова, могли иметь влияние лишь
в атмосфере культурной элиты того времени, проникнутой оккультными настроениями и исканиями.
В стихии большевистской революции меня более всего поразило появление новых
лиц с небывшим раньше выражением.
И появились совершенно новые
лица, раньше не встречавшиеся
в русском народе.
Появился новый антропологический тип,
в котором уже не было доброты, расплывчатости, некоторой неопределенности очертаний прежних русских
лиц.
Главным
лицом в Лавке был М. Осоргин.
Сам познающий себя человек стушевывался,
в нем оставались лишь общие черты, исчезало необщее выражение
лица.
Я продолжаю воспринимать себя юношей, почти мальчиком, даже
в зеркале, за чертами своего постаревшего
лица, я вижу
лицо юноши.
В смерти есть просветление,
лица покойников иногда делаются прекрасными, потому что начинается преображение человека для вечности, отпадает все дурное.
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! // С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем //
В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Стали мы болтать о том, о сем… Вдруг, смотрю, Казбич вздрогнул, переменился
в лице — и к окну; но окно, к несчастию, выходило на задворье.
Но Авдотья Романовна как будто ждала очереди и, проходя вслед за матерью мимо Сони, откланялась ей внимательным, вежливым и полным поклоном. Сонечка смутилась, поклонилась как-то уторопленно и испуганно, и какое-то даже болезненное ощущение отразилось
в лице ее, как будто вежливость и внимание Авдотьи Романовны были ей тягостны и мучительны.
Неточные совпадения
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет.
В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу. Как сурова! // Его не видят, с ним ни слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! // На сем
лице лишь гнева след…
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И эта смесь чинов и лет. // Но это кто
в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех он кажется чужим. // Мелькают
лица перед ним, // Как ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь //
В его
лице? Зачем он здесь? // Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?.. Так, точно он. // — Давно ли к нам он занесен?
И скоро звонкий голос Оли //
В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, // Был должен ехать с нею
в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное
лицо. // Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Тут был, однако, цвет столицы, // И знать, и моды образцы, // Везде встречаемые
лица, // Необходимые глупцы; // Тут были дамы пожилые //
В чепцах и
в розах, с виду злые; // Тут было несколько девиц, // Не улыбающихся
лиц; // Тут был посланник, говоривший // О государственных делах; // Тут был
в душистых сединах // Старик, по-старому шутивший: // Отменно тонко и умно, // Что нынче несколько смешно.
Но вот багряною рукою // Заря от утренних долин // Выводит с солнцем за собою // Веселый праздник именин. // С утра дом Лариной гостями // Весь полон; целыми семьями // Соседи съехались
в возках, //
В кибитках,
в бричках и
в санях. //
В передней толкотня, тревога; //
В гостиной встреча новых
лиц, // Лай мосек, чмоканье девиц, // Шум, хохот, давка у порога, // Поклоны, шарканье гостей, // Кормилиц крик и плач детей.