Неточные совпадения
Любовь к философии, к познанию смысла жизни вытесняла
во мне
все.
Еще большее отталкивание вызывало
во мне
все связанное с человеческим самолюбием и честолюбием, с борьбой за преобладание.
И это
во мне глубже
всех теорий,
всех философских направлений.
Я часто думал, что не реализовал
всех своих возможностей и не был до конца последователен, потому что
во мне было непреодолимое барство, барство метафизическое, как однажды было обо мне сказано.
Я нашел в библиотеке отца «Критику чистого разума» Канта и «Философию духа» Гегеля (третья часть «Энциклопедии»),
Все это способствовало образованию
во мне своего субъективного мира, который я противополагал миру объективному.
Может быть более бросались
во мне в глаза черты сангвинического темперамента — мне легко бросалась кровь в голову, у меня была необыкновенно быстрая реакция на
все, я был подвержен припадкам вспыльчивости.
Все, что не связано с происхождением по духу, вызывало
во мне отталкивание.
Пафос свободы создал
во мне и внутренний конфликт, прежде
всего конфликт свободы и жалости, который я считаю основным.
Мне иногда приходило в голову, что если я попаду в «рай», то исключительно за то, что не склонен к осуждению,
все остальное
во мне казалось не заслуживающим «рая».
Легче
всего было на меня, человека упрямого, подействовать, вызвав
во мне чувство жалости.
Всю жизнь
во мне оставался элемент, который называли сектантски-дуалистическим, элемент метафизического анархизма.
Извне я получал лишь пробуждавшие меня толчки, но
все раскрывалось изнутри бесконечности
во мне.
Но вот что у меня несомненно было и что оставило
во мне след на
всю жизнь, как оставляет след первая любовь.
Когда я представлял себе мое будущее, когда мечтал о будущем, то чаще
всего мне представлялось, что придется страдать и нести жертвы
во имя убеждений.
Петербургский литературный вечер вызвал
во мне чувство чуждости, отталкивания, мне
все казалось не настоящим.
Во время прогулки
все собирались вместе в тюремном дворе и устраивались настоящие собрания, на которых я обыкновенно бывал председателем.
Вместе с тем
во мне
все более и более возрастало чувство потустороннего, трансцендентного.
Но
во мне
все же не было изначальной любви к «жизни».
В Западной Европе и особенно
во Франции
все проблемы рассматриваются не по существу, а в их культурных отражениях, в их преломлении в историческом человеческом мире.
Жизнь людей и народов выброшена
во вне, и эта выброшенность
во вне определяется прежде
всего страшной трудностью и стесненностью жизни.
Это
всю жизнь оставалось
во мне неизменным.
Все, что
во времени и пространстве, было для меня лишь символом, знаком иного, иной жизни, движения к трансцендентному.
Моя критика оккультизма, теософии и антропософии связана была с тем, что
все эти течения космоцентричны и находятся
во власти космического прельщения, я же видел истину в антропоцентризме и самое христианство понимал как углубленный антропоцентризм.
У меня было впечатление, что
все эти люди, представлявшие разные революционные и оппозиционные течения, чувствовали себя
во власти стихийных, фатальных сил, которыми они не могут управлять и направлять согласно своему сознанию.
Вся обстановка была бюрократическая, что вызывало
во мне отвращение.
Эта Лавка превратилась в литературный центр, где
все встречались,
во что-то вроде клуба.
Западные культурные люди рассматривают каждую проблему прежде
всего в ее отражениях в культуре и истории, то есть уже
во вторичном.
Во мне
все время нарастал протест, бунт против среды, в которой приходилось действовать.
Но, с другой стороны, и в них, в интимном общении с теми, которые были мне
во многом близки, я чувствовал
все то же одиночество,
все ту же невозможность сказать людям самое главное так, чтобы они восприняли.
Я
все сильнее и сильнее сознаю, что происходящее
во мне с трудом передаваемо другим.
Все, что происходило
во Франции и Европе, двигалось в направлении, обратном пожеланиям «Esprit», и влекло к катастрофам.
Вся жизнь мира,
вся жизнь историческая есть лишь момент этой мистерии Духа, лишь проекция
во вне, объективация этой мистерии.
И
все же
во мне сохранилась вера в человека, в Божий замысел о человеке.
Весь мир должен быть моей собственностью, и ничто не должно быть внешним, внеположным для меня, экстериоризированным,
все должно быть
во мне.
Все это было еще до появления немцев
во Франции.
Но я не мог спокойно видеть немецких мундиров,
все во мне дрожало.
Неточные совпадения
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню, и
во сне // Они тревожат сердце мне.
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя
во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, //
Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
В продолжение
всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться, не
во сне ли он
все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора —
все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на то, — подумал он сам в себе, — так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
По этой причине он всякий раз, когда Петрушка приходил раздевать его и скидавать сапоги, клал себе в нос гвоздичку, и
во многих случаях нервы у него были щекотливые, как у девушки; и потому тяжело ему было очутиться вновь в тех рядах, где
все отзывалось пенником и неприличьем в поступках.
Долго потом
во сне и наяву, утром и в сумерки
все мерещилось ему, что в обеих руках его белые руки и движется он с ними в хороводе.