Когда мой духовный путь привел меня в близкое соприкосновение с миром православным, то я ощутил ту же тоску, которую ощущал в мире аристократическом и в мире революционном,
увидел то же посягательство на свободу, ту же вражду к независимости личности и к творчеству.
Неточные совпадения
Наибольшую трудность я
вижу в
том, что возможно повторение одной и
той же
темы в разных главах.
Но я принадлежу к
той породе людей и, может быть, к
тому поколению русских людей, которое
видело в семье и деторождении быт, в любви же
видело бытие.
Но это объясняется
тем, что я во всем
вижу целостный смысл или его поругание.
Свою русскость я
вижу в
том, что проблема моральной философии для меня всегда стояла в центре.
Когда я встречался с этой реакцией против романтизма, явлением глубоко реакционным,
то я сознавал себя романтиком и готов был воевать за романтизм,
видя в нем выражение человека и человечности.
Он сказал нам целую речь, из которой мне запомнились слова: «Ваша ошибка в
том, что вы не
видите, что общественный процесс есть процесс органический, а не логический, и ребенок не может родиться раньше, чем на девятом месяце».
Я не
вижу ничего хорошего в
том «дионисическом» вечере,
вижу что-то противное, как и во многих явлениях
того времени.
Я
видел социологическое объяснение
того, чему придавали священное значение в истории.
Святой Серафим Саровский стал излюбленным святым, и у него хотели
увидеть и
то, чего у него не было.
В старчестве
видели продолжение
той же как бы эзотерической традиции православия.
Моя критика оккультизма, теософии и антропософии связана была с
тем, что все эти течения космоцентричны и находятся во власти космического прельщения, я же
видел истину в антропоцентризме и самое христианство понимал как углубленный антропоцентризм.
Молодые люди, во всем склонные
видеть явления оккультного характера, говорили
то, что она скрылась на Западе, в католическом монастыре, связанном с розенкрейцерами,
то, что она покончила с собой, потому что была осуждена Штейнером за плохое исполнение его поручений.
Меня так плохо понимали, что, когда я высказался в защиту экзистенциальной философии,
то увидели в этом что-то совершенно новое для меня и почти измену моему философскому прошлому.
И это нужно сказать и в
том случае, когда мы
видим правду в революции.
Я отрицаю одноплановое перевоплощение,
то есть перевоплощение душ в этом земном плане, так как
вижу в этом противоречие с идеей целостной личности.
Я философ и не
вижу ничего унизительного для себя в
том, чтобы называть философией
то, что я пишу.
Я
вижу смысл искусства в
том, что оно переводит в иной, преображенный мир.
Я могу признавать положительный смысл революции и социальные результаты революции, могу
видеть много положительного в самом советском принципе, могу верить в великую миссию русского народа и вместе с
тем ко многому относиться критически в действиях советской власти, могу с непримиримой враждой относиться к идеологической диктатуре.
Тарас уже
видел то по движенью и шуму в городе и расторопно хлопотал, строил, раздавал приказы и наказы, уставил в три таборы курени, обнесши их возами в виде крепостей, — род битвы, в которой бывали непобедимы запорожцы; двум куреням повелел забраться в засаду: убил часть поля острыми кольями, изломанным оружием, обломками копьев, чтобы при случае нагнать туда неприятельскую конницу.
Таких примеров много в мире: // Не любит узнавать никто себя в сатире. // Я даже
видел то вчера: // Что Климыч на-руку не чист, все это знают; // Про взятки Климычу читают, // А он украдкою кивает на Петра.
Нет, Бог с ним, с морем! Самая тишина и неподвижность его не рождают отрадного чувства в душе: в едва заметном колебании водяной массы человек все
видит ту же необъятную, хотя и спящую силу, которая подчас так ядовито издевается над его гордой волей и так глубоко хоронит его отважные замыслы, все его хлопоты и труды.
Неточные совпадения
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. //
То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. //
То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, //
То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке,
видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани
видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу
видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно
та же, как была.
Адриатические волны, // О Брента! нет,
увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, //
То говорливой,
то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.