Неточные совпадения
Со мной не очень приятно
было играть в карты, потому что я мог прийти в настоящее бешенство
против моего партнера.
Это
есть бунт
против власти конечного.
Для меня характерно, что у меня не
было того, что называют «обращением», и для меня невозможна потеря веры. У меня может
быть восстание
против низких и ложных идей о Боге во имя идеи более свободной и высокой. Я объясню это, когда
буду говорить о Боге.
Поэтому борьба за свободу
есть борьба
против власти родового над человеком.
Да и не
есть ли бунт
против Бога недоразумение в терминах?
Я бунтовал
против мира и его рабьего закона, но террор
есть возвращение к закону мира,
есть послушность этому закону.
В этом отвращении
было для меня что-то более глубокое, связанное с моим бунтом,
против объективации человеческого существования.
Когда отрицают существование Бога на том основании, что мировая и человеческая жизнь полна зла и страдания (проблема теодицеи), то в этом нет никакого интеллектуально-познавательного аргумента
против существования Бога, а
есть лишь выражение страстного эмоционального состояния, заслуживающего, впрочем, большого сочувствия.
Одно время у меня
была сильная реакция
против культа женственного начала.
В моем юношеском опыте, исчезнувшем после обыска, я резко восставал
против морали долга и защищал мораль сердечного влечения, то
есть в этом
был антикантианцем.
Я всегда
был за исключение,
против правила.
В этом проблематика Достоевского, Ибсена
была моей нравственной проблематикой, как и пережитое Белинским восстание
против гегелевского мирового духа, как некоторые мотивы Кирхегардта, которого я, впрочем, очень поздно узнал и не особенно люблю, как и борьба Л. Шестова
против необходимых законов логики и этики, хотя и при ином отношении к познанию.
В неприятной реакции
против романтизма, которая сильна
была между двумя войнами, романтизмом называли все, что не нравилось и вызывало осуждение.
Когда я встречался с этой реакцией
против романтизма, явлением глубоко реакционным, то я сознавал себя романтиком и готов
был воевать за романтизм, видя в нем выражение человека и человечности.
Революционность, присущая моей природе,
есть прежде всего революционность духовная,
есть восстание духа, то
есть свободы и смысла,
против рабства и бессмыслицы мира.
У меня
было даже революционное восстание духа
против этих революций.
В моей натуре всегда
был бунтарский и протестующий элемент, и он
был направлен и
против рабства в революции.
У меня
была сильная реакция
против революционного аскетизма русской интеллигенции, который подавлял личность, отрицал ее право на творческую полноту.
Я понял, что революционером я всегда
был и остаюсь им по тем же причинам, по которым восставал
против революции и революционеров.
Но когда я веду борьбу
против насилия над свободой духа, когда борюсь за попираемую ценность, то я бываю страшно нетерпим на этой почве и порываю с людьми, с которыми у меня
были дружеские связи.
При этом эта моральная нетерпимость может
быть направлена
против моралистов-законников, которых я никогда не выносил.
В его книге о Л. Толстом и Достоевском
есть интересные страницы о художественном творчестве Толстого, но она представляет собой памфлет
против Толстого.
Мережковский
был совершенно прав, когда говорил о правде любви Анны и Вронского
против неправды законника и фарисея Каренина.
Но эта тема должна
быть формулирована как борьба за свободу и достоинство человека
против неправды законничества и авторитета, унижающего человека.
Но в остром столкновении Розанова с христианством я
был на стороне христианства, потому что это значило для меня
быть на стороне личности
против рода, свободы духа
против объективированной магии плоти, в которой тонет образ человека.
Когда по моей инициативе
было основано в Петербурге Религиозно-философское общество, то на первом собрании я прочел доклад «Христос и мир», направленный
против замечательной статьи Розанова «Об Иисусе Сладчайшем и о горьких плодах мира».
Это
был прежде всего внутренний религиозный процесс, и он
был в значительной степени связан с духовной реакцией
против литературных течений того времени.
Я
был во внутренней оппозиции
против большей части течений, и это, вероятно, раздражало.
Когда мне возражали
против того, что свобода
есть основа христианства, то я воспринимал это как возражение
против моего самого первоначального принятия Христа и обращения в христианство.
Все это не
есть возражение
против христианства, а его защита.
После ее приезда в Москву вот что произошло со мной: я лежал в своей комнате, на кровати, в состоянии полусна; я ясно видел комнату, в углу
против меня
была икона и горела лампадка, я очень сосредоточенно смотрел в этот угол и вдруг под образом увидел вырисовавшееся лицо Минцловой, выражение лица ее
было ужасное, как бы одержимое темной силой; я очень сосредоточенно смотрел на нее и духовным усилием заставил это видение исчезнуть, страшное лицо растаяло.
Дерзновение творчества
было для меня выполнением воли Бога, но воли не открытой, а сокрытой, оно менее всего направлено
против Бога.
Это
был период реакции
против московской православной среды.
Классицизм можно называть достижением совершенства в творческом акте, и в этом смысле смешно
было бы восставать
против классического.
Я ему сказал: «Зачем же Вы ходите на такие лекции, как мои?» Ответ
был неожиданный: «Я хочу, чтобы мне опровергли доказательства
против веры в Бога».
Но социально в коммунизме может
быть правда, несомненная правда
против лжи капитализма, лжи социальных привилегий.
Я всегда
был склонен к протесту
против окружающей среды, я ею определялся отрицательно, что, впрочем, тоже
есть зависимость.
Атмосфера
была насыщена не только реакцией
против большевистской революции, но она
была реакционной вообще, по самым первоначальным эмоциям, реакционной особенно в религиозной сфере.
Наиболее боевыми
были мои собственные статьи, и они иногда производили впечатление скандала, например, статьи
против Карловацкого епископата,
против разрыва с Московской церковью,
против осуждения митрополитом Сергием учения о Софии отца С. Булгакова,
против Богословского института в связи с историей с Г. П. Федотовым.
И католическая, и протестантская мысль
были захвачены реакцией
против гуманизма,
против всех веков нового времени.
У меня
было предубеждение
против томизма,
против католической ортодоксии,
против гонения на модернистов.
Но из духа протеста
против засилия национализма, который грозит гибелью Европе, я готов
был защищать даже интернационализм.
Я подумал, что, может
быть, кончается реакция
против человека и человечности, которая вызывала во мне настоящий бунт. «Esprit» не должен
был быть исключительно католическим журналом, журнал объединял левых католиков, протестантов и даже людей спиритуального направления, не принадлежавших к определенной конфессии.
Была реакция
против длительного засилия позитивизма и обнаружилась тенденция к метафизике.
Против романтизма воинствующе выступил Ш. Моррас, хотя сам
был романтиком монархизма и классического века.
Я старался вникнуть в характер реакции
против романтизма, которая мне
была антипатична.
И я пришел к тому заключению, что реакция
против романтизма
есть, в сущности, реакция
против человеческого,
против экзальтации человека и человечности.
Восстание
против власти «общего», которое
есть порождение объективации, мне представляется праведным, святым, глубоко христианским восстанием.
Практический же вывод из моей веры оборачивается обвинением
против моей эпохи:
будьте человечны в одну из самых бесчеловечных эпох мировой истории, храните образ человека, он
есть образ Божий.
Сознание границ моей личности, обостряющее личное сознание,
есть, вместе с тем, сознание моего рабства у чуждого мне мира и моего восстания
против него.
Неточные совпадения
Если бы, то
есть, чем-нибудь не уважили его, а то мы уж порядок всегда исполняем: что следует на платья супружнице его и дочке — мы
против этого не стоим.
— Скажи! — // «Идите по лесу, //
Против столба тридцатого // Прямехонько версту: // Придете на поляночку, // Стоят на той поляночке // Две старые сосны, // Под этими под соснами // Закопана коробочка. // Добудьте вы ее, — // Коробка та волшебная: // В ней скатерть самобраная, // Когда ни пожелаете, // Накормит,
напоит! // Тихонько только молвите: // «Эй! скатерть самобраная! // Попотчуй мужиков!» // По вашему хотению, // По моему велению, // Все явится тотчас. // Теперь — пустите птенчика!»
Велик дворянский грех!» // — Велик, а все не
быть ему //
Против греха крестьянского, — // Опять Игнатий Прохоров // Не вытерпел — сказал.
Стародум. Любезная Софья! Я узнал в Москве, что ты живешь здесь
против воли. Мне на свете шестьдесят лет. Случалось
быть часто раздраженным, ино-гда
быть собой довольным. Ничто так не терзало мое сердце, как невинность в сетях коварства. Никогда не бывал я так собой доволен, как если случалось из рук вырвать добычь от порока.
2) Ферапонтов, Фотий Петрович, бригадир. Бывый брадобрей оного же герцога Курляндского. Многократно делал походы
против недоимщиков и столь
был охоч до зрелищ, что никому без себя сечь не доверял. В 1738 году,
быв в лесу, растерзан собаками.