Я больше всего любил философию, но не отдался исключительно философии; я не любил «жизни» и много сил отдал «жизни»,
больше других философов; я не любил социальной стороны жизни и всегда в нее вмешивался; я имел аскетические вкусы и не шел аскетическим путем; был исключительно жалостлив и мало делал, чтобы ее реализовать.
Осуществиться журнал мог только благодаря доктору Мотту, человеку сильного характера, замечательному христианскому деятелю, возглавлявшему Христианский союз молодых людей и Христианскую студенческую федерацию,
большому другу русских и православия.
Неточные совпадения
Автор вспоминает о
других людях и событиях и говорит
больше всего о себе.
Что меня всегда поражало, так эта моя
большая способность, чем у
других интеллигентов, к общению с простым народом.
И в этом я отличаюсь от
других течений русской религиозной философии, которая чувствует
большую связь с Платоном и Шеллингом.
Другим, конечно, революционная аскеза свойственна была в гораздо
большей степени, чем мне, которому особенных страданий от преследований выносить не пришлось.
Но состояние, которое испытал я и многие
другие, когда социал-демократы в
большом количестве были водворены в тюрьму, заключало в себе что-то совсем особенное, что сейчас должно казаться смешным.
Я не представлял себе, как слишком многие
другие, что
большая революция в России будет торжеством свободы и гуманности.
Я давно заметил, что представители ортодоксии и авторитета, в сущности, никакого авторитета для себя не признают; они себя считают авторитетом и обличают в ересях митрополитов и епископов; для себя они признают
большую свободу и отрицают ее лишь для
других.
Самым
большим моим
другом был Акимушка.
Один рабочий, который мне показался интереснее
других, с
большой страстностью нападал на религию и на веру в Бога.
Он сделал
большие усилия выйти за пределы замкнутой латинской культуры, раскрыться для
других миров.
В годы перед катастрофой второй войны во Франции были интересные течения молодежи, в которых было
больше правды, чем в фанатических движениях
других стран.
В какой-то точке я более соприкасался с Л. Шестовым, чем с
другими русскими мыслителями начала XX века, хотя между нами была и
большая разница.
Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить ее к действительности: идеи — создания органические, сказал кто-то: их рождение дает уже им форму, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот
больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с ума, точно так же, как человек с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического удара.
— Нет, так, ничего, — замяла она. — Я люблю Андрея Иваныча, — продолжала она, — не за то только, что он смешит меня, иногда он говорит — я плачу, и не за то, что он любит меня, а, кажется, за то… что он любит меня
больше других; видите, куда вкралось самолюбие!
Сверх того, я испытывал какое-то наслаждение, зная, что я несчастлив, старался возбуждать сознание несчастия, и это эгоистическое чувство
больше других заглушало во мне истинную печаль.
Неточные совпадения
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я
больше не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен
другу, // Который, в горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо, наш
друг!
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как на
больших похоронах; // Не видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И что же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах, с собачьей мордой, //
Другой с петушьей головой, // Здесь ведьма с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на
больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку то с одной, то с
другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.
Один
большой и новый, недостроенный и остававшийся вчерне несколько лет,
другой маленький и старенький.
Он об этом
больше ничего, как только сказал тому и
другому, и вдруг побледнели и тот и
другой; страх прилипчивее чумы и сообщается вмиг.