Цитаты со словом «церквы»
Область
поиска
поиска
Область
поиска
поиска
Там была Киево-Печерская лавра, Никольский монастырь и много других церквей.
Он весь на горах, на берегу Днепра, с необыкновенно широким видом, с чудесным Царским садом, с Софиевским собором, одной из лучших церквей России.
Браницкая была владелицей города Белая Церковь, у нее было 60 000 десятин в Киевской губернии, были дворцы в Варшаве, Париже, Ницце и Риме.
На окраине Белой Церкви была Александрия, летний дворец Браницких, с одним из лучших парков не только России, но и Европы.
Белая Церковь и Александрия представляли настоящее феодальное герцогство, с двором, с неисчислимым количеством людей, питавшихся вокруг двора, с огромными конюшнями породистых лошадей, с охотами, на которые съезжалась вся аристократия Юго-Западного края.
Осенью мы постоянно жили с матерью в Белой Церкви.
Но я бывал в Белой Церкви и значительно позже, уже студентом и социал-демократом.
Мне часто приходило в голову, что если бы люди церкви, когда христианское человечество верило в ужас адских мук, грозили отлучением, лишением причастия, гибелью и вечными муками тем, которые одержимы волей к могуществу и господству, к богатству и эксплуатации ближних, то история сложилась бы совершенно иначе.
В этом натуральном таинстве происходит социализация того, что по природе своей неуловимо для общества, неуловимо и для церкви как внешнего религиозного общества.
Бёме, Ангелус Силезиус мне ближе, чем учителя церкви.
Но мистика гностического и профетического типа мне всегда была ближе, чем мистика, получившая официальную санкцию церквей и признанная ортодоксальной, которая, в сущности, более аскетика, чем мистика.
На допросе жандармский генерал сказал мне, что из моих бумаг следует, что я стремлюсь к низвержению государства, церкви, собственности и семьи.
Она признавала себя членом церкви Святого Духа.
Мережковские всегда имели тенденции к образованию своей маленькой церкви и с трудом могли примириться с тем, что тот, на кого они возлагали надежды в этом смысле, отошел от них и критиковал их идеи в литературе.
Так должна была сложиться новая церковь Святого Духа, в которой раскроется тайна плоти.
Атмосфера Мережковских, в силу реакции, очень способствовала моему повороту к Православной церкви.
Розанов был врагом не церкви, а самого Христа, который заворожил мир красотой смерти.
В церкви ему многое нравилось.
В церкви было много плоти, много плотской теплоты.
Розанов подтверждал, что в церкви было не недостаточно, а слишком много плоти.
Меня всегда отталкивали опыты создания сектантской церкви.
В этой среде я был наиболее «левым» и «модернистом», наиболее представлявшим «новое религиозное сознание», несмотря на мое искреннее желание приобщиться к тайне Православной церкви.
Особенно близка мне была хомяковская идея свободы как основа христианства и церкви.
Из учителей церкви любил я главным образом Оригена и особенно святого Григория Нисского; из аскетико-мистической литературы глубже других мне казался Исаак Сирианин.
Религиозной реформы в церкви не произошло.
За обедом он любил нападать на Библию и на церковь и высмеивать традиционные взгляды.
Мои родители были в дружбе с киевским генерал-губернатором, и меня в детстве водили в генерал-губернаторскую церковь.
У меня осталось отталкивающее воспоминание о генералах в лентах и звездах, которые ходили в церковь по долгу службы.
В моем отношении к Православной церкви всегда было что-то мучительное, никогда не было цельности.
Только в начале московского периода моей жизни я впервые почувствовал красоту старинных церквей и православного богослужения и пережил что-то похожее на то, что многие переживают в детстве, но при ином состоянии сознания.
В известном смысле можно сказать, что историческое христианство создано церковью, религиозным коллективом как социологическим феноменом.
Я, по совести, не могу себя признать человеком ортодоксального типа, но православие мне было ближе католичества и протестантизма, и я не терял связи с Православной церковью, хотя конфессиональное самоутверждение и исключительность мне всегда были чужды и противны.
Для более радикального обращения в православие в мое время началось особенное увлечение восточными отцами церкви, которым нередко приписывали то, чего у них найти нельзя.
Но греческих отцов церкви я всегда ценил гораздо более, чем западных, чем схоластиков.
И я видел в истории христианства и христианских церквей постоянное отречение от свободы духа и принятие соблазнов Великого Инквизитора во имя благ мира и мирового господства.
Он был монархист, признавал религиозное значение самодержавной монархии, но был непримиримым противником всякой зависимости церкви от государства.
Старцев почитали не только новые православные, но также далекие от церкви теософы и антропософы.
В день, когда мы приехали, там была великая княгиня Елизавета Федоровна, которую я видел в церкви.
Для меня это было неприятное впечатление, как знак связи Православной церкви с императорским режимом.
За мной в церкви стоял П. Флоренский, тогда еще не священник.
У меня нарастало восстание против некоторых сторон православия, против состояния Православной церкви, против обскурантизма иерархии, против синодального рабства.
Говорят, например, что церковь есть рай на земле.
Уж скорее можно было бы сказать, что церковь есть земля на небе.
Такая церковь есть церковь нуменальная, а не феноменальная.
В то время в московском трактире около церкви Флора и Лавра (недалеко от Мясницкой) происходили по воскресеньям народные религиозные собеседования разного рода сектантов.
Всякий, бывший на этих собраниях, должен был вынести впечатление о глубокой связи Православной церкви с реакцией и контрреволюцией, с самодержавной монархией, с «черносотенными» настроениями.
Ныне Православная церковь от этого совершенно освободилась.
Крушение самодержавной монархии представлялось ему крушением Православной церкви.
Когда начались преследования против церкви и духовенства, то нашлось много людей, преданных своей вере и согласных терпеть страдание и мучение.
Церковь, как традиционный социальный институт, оказалась сильнее, чем церковь как мистический организм.