Неточные совпадения
Сейчас можно удивляться идеализации Московской России славянофилами, она ведь ни в чем не походила на то, что
любили славянофилы, в ней не
было свободы, любви, просвещенности.
Западники
были такие же русские люди, как и славянофилы,
любили Россию и страстно хотели для нее блага.
Вот как выражает Белинский свою социальную утопию, свою новую веру: «И настанет время, — я горячо верю этому, настанет время, когда никого не
будут жечь, никому не
будут рубить головы, когда преступник, как милости и спасения,
будет молить себе конца, и не
будет ему казни, но жизнь останется ему в казнь, как теперь смерть; когда не
будет бессмысленных форм и обрядов, не
будет договоров и условий на чувства, не
будет долга и обязанностей, и воля
будет уступать не воле, а одной любви; когда не
будет мужей и жен, а
будут любовники и любовницы, и когда любовница придет к любовнику и скажет: „я
люблю другого“, любовник ответит: „я не могу
быть счастлив без тебя, я
буду страдать всю жизнь, но ступай к тому, кого ты
любишь“, и не примет ее жертвы, если по великодушию она захочет остаться с ним, но, подобно Богу, скажет ей: хочу милости, а не жертв…
Этот же хаос Тютчев чувствует и за внешними покровами истории и предвидит катастрофы. Он не
любит революцию и не хочет ее, но считает ее неизбежной. Русской литературе свойствен профетизм, которого нет в такой силе в других литературах. Тютчев чувствовал наступление «роковых минут» истории. В стихотворении, написанном по совсем другому поводу,
есть изумительные строки...
Полемизируя с правым христианским лагерем, Вл. Соловьев
любил говорить, что гуманистический процесс истории не только
есть христианский процесс, хотя бы то и не
было сознано, но что неверующие гуманисты лучше осуществляют христианство, чем верующие христиане, которые ничего не сделали для улучшения человеческого общества.
Леонтьев
был ренессансным человеком,
любил цветущую культуру.
Маркс не очень
любил русских и
был удивлен, что у него среди русских находятся последователи раньше, чем среди западных людей.
Белинский
любил литературу, и у него, как у критика,
была большая чуткость.
Он
был человек гордый, склонный к гневу, это
был пацифист с воинствующим инстинктом,
любил охоту,
был картежник, проигравший в карты миллион, проповедник непротивления — он естественно склонен
был к противлению и ничему и никому не мог покориться, его соблазняли женщины, и он написал «Крейцерову сонату».
Вл. Соловьев, который не
любил Толстого, сказал, что его религиозная философия
есть лишь феноменология его великого духа.
Славянофилы
были уверены, что русский народ не
любит власти и государствования и не хочет этим заниматься, хочет остаться в свободе духа.
Подобно славянофилам, он критиковал рационализм, но философия его
была слишком рациональной, и в ней слишком большую роль играли схемы, которые он очень
любил.
Леон Блуа, редкий во Франции писатель апокалиптического духа,
был враждебен буржуазному обществу и буржуазной цивилизации, его не
любили и мало ценили [См. изумительную книгу Л. Блуа «Exegese des lieux communs».
Он очень не
любил философского идеализма, не
любил гностических тенденций, которые
были у Вл.
Белый
был сложнее и многообразнее по своим дарованиям, чем Блок, он
был не только поэтом, но и замечательным романистом, он
любил философствовать и стал впоследствии антропософом.
На Западе существовало резкое разделение между богословием и философией, религиозная философия
была редким явлением, и ее не
любили ни богословы, ни философы.
Он
был любим… по крайней мере // Так думал он, и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья не кружится голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил // И забываться запретил!
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня
любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно
любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я,
любя,
был глуп и нем.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, //
Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни
любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.