Чтобы слиться с народом и его верой, он одно время принуждал себя считать православным, соблюдал все предписания православной церкви, но
не в силах был смириться, взбунтовался и начал проповедовать свою веру, свое христианство, свое Евангелие.
Неточные совпадения
Нужно признать характерным свойством русской истории, что
в ней долгое время
силы русского народа оставались как бы
в потенциальном,
не актуализированном состоянии.
Россия к XIX
в. сложилась
в огромное мужицкое царство, скованное крепостным правом, с самодержавным царем во главе, власть которого опиралась
не только на военную
силу, но также и на религиозные верования народа, с сильной бюрократией, отделившей стеной царя от народа, с крепостническим дворянством,
в средней массе своей очень непросвещенным и самодурным, с небольшим культурным слоем, который легко мог быть разорван и раздавлен.
Чаадаев думал, что
силы русского народа
не были актуализированы
в его истории, они остались как бы
в потенциальном состоянии.
Киреевский, им выражена так: «Внутреннее сознание, что есть
в глубине души живое общее сосредоточие для всех отдельных
сил разума, и одно достойное постигать высшую истину — такое сознание постоянно возвышает самый образ мышления человека: смиряя его рассудочное самомнение, оно
не стесняет свободы естественных законов его мышления; напротив, укрепляет его самобытность и вместе с тем добровольно подчиняет его вере».
Этот же хаос Тютчев чувствует и за внешними покровами истории и предвидит катастрофы. Он
не любит революцию и
не хочет ее, но считает ее неизбежной. Русской литературе свойствен профетизм, которого нет
в такой
силе в других литературах. Тютчев чувствовал наступление «роковых минут» истории.
В стихотворении, написанном по совсем другому поводу, есть изумительные строки...
В европейском мещанском мире он видит два стана: «С одной стороны, мещане-собственники, упорно отказывающиеся поступиться своими монополиями, с другой — неимущие мещане, которые хотят вырвать из их рук их достояние, но
не имеют
силы, т. е., с одной стороны, скупость, с другой — зависть.
Он верил, что «начнется переворот
не где-нибудь, а именно
в России, потому что нигде, как
в русском народе,
не удержалось
в такой
силе и чистоте христианское мировоззрение».
Но суровость,
не допускающая никакой игры избыточных
сил, была связана у него с оптимистической верой
в возможность окончательной победы над смертью,
в возможность
не только воскресения, но и воскрешения, т. е. активного участия человека
в деле всеобщего восстановления жизни.
Но ей нельзя. Нельзя? Но что же? // Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! // Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! //
Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули — больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.
— Теперь тот самый, у которого в руках участь многих и которого никакие просьбы
не в силах были умолить, тот самый бросается теперь к ногам вашим, вас всех просит.
— Стало быть, я с ним приятель большой… коли знаю, — продолжал Раскольников, неотступно продолжая смотреть в ее лицо, точно уже был
не в силах отвести глаз, — он Лизавету эту… убить не хотел… Он ее… убил нечаянно… Он старуху убить хотел… когда она была одна… и пришел… А тут вошла Лизавета… Он тут… и ее убил.
— Нет, я
не в силах ничем возблагодарить тебя, великодушный рыцарь, — сказала она, и весь колебался серебряный звук ее голоса. — Один Бог может возблагодарить тебя; не мне, слабой женщине…
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души
в прихожей. // Он
в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою
силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит,
не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох,
силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, //
В слезах раскашлялась она.
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума
не своротил // Или
не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно:
силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то время
не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.
Неправильный, небрежный лепет, // Неточный выговор речей // По-прежнему сердечный трепет // Произведут
в груди моей; // Раскаяться во мне нет
силы, // Мне галлицизмы будут милы, // Как прошлой юности грехи, // Как Богдановича стихи. // Но полно. Мне пора заняться // Письмом красавицы моей; // Я слово дал, и что ж? ей-ей, // Теперь готов уж отказаться. // Я знаю: нежного Парни // Перо
не в моде
в наши дни.
И дождалась… Открылись очи; // Она сказала: это он! // Увы! теперь и дни, и ночи, // И жаркий одинокий сон, // Всё полно им; всё деве милой // Без умолку волшебной
силой // Твердит о нем. Докучны ей // И звуки ласковых речей, // И взор заботливой прислуги. //
В уныние погружена, // Гостей
не слушает она // И проклинает их досуги, // Их неожиданный приезд // И продолжительный присест.