Неточные совпадения
Православие было, конечно, более глубоким влиянием
на души русских
людей, но в масонстве образовывались культурные души петровской эпохи и противопоставлялись деспотизму власти и обскурантизму.
Это был замечательный
человек, народный мудрец, но он не имел прямого влияния
на наши умственные течения XIX в.
Пушкин утверждал творчество
человека, свободу творчества, в то время как
на другом полюсе в праве творчества усомнятся Гоголь, Л. Толстой и другие.
Интеллигенция была идеалистическим классом, классом
людей, целиком увлеченных идеями и готовых во имя своих идей
на тюрьму, каторгу и
на казнь.
В это же время многие русские
люди стремились
на Запад, чтобы вздохнуть свободно.
Герцен прошел через Гегеля, как и все
люди 40-х годов, и один из первых пришел к Фейербаху,
на котором и остановился.
Подпольный
человек не согласен
на мировую гармонию,
на хрустальный дворец, для которого сам он был бы лишь средством.
Как и многие русские
люди, он искал Царства Божьего
на земле.
И все же, несмотря
на отталкивающий характер книги Гоголя, у него была идея, что Россия призвана нести братство
людям.
Диалектика гуманизма раскрывается, как судьба
человека на свободе, выпавшего из миропорядка, который представлялся вечным.
Красота ему была дороже
человека, и во имя красоты он был согласен
на какие угодно страдания и истязания
людей.
Он проповедовал мораль ценностей, ценностей красоты, цветущей культуры, государственного могущества в противоположность морали, основанной
на верховенстве человеческой личности,
на сострадании к
человеку.
На почве исторического православия, в котором преобладал монашески-аскетический дух, не была и не могла быть достаточно раскрыта тема о
человеке.
На почве русского православия, взятого не в его официальной форме, быть может, возможно раскрытие нового учения о
человеке, а значит, и об истории и обществе.
Нужно было изъять Чернышевского как
человека, который мог иметь вредное влияние
на молодежь.
Возможны три решения вопроса о мировой гармонии, о рае, об окончательном торжестве добра: 1) гармония, рай, жизнь в добре без свободы избрания, без мировой трагедии, без страданий, но и без творческого труда; 2) гармония, рай, жизнь в добре
на вершине земной истории, купленная ценой неисчислимых страданий и слез всех, обреченных
на смерть, человеческих поколений, превращенных в средство для грядущих счастливцев; 3) гармония, рай, жизнь в добре, к которым придет
человек через свободу и страдание в плане, в который войдут все когда-либо жившие и страдавшие, т. е. в Царстве Божием.
Подводя итоги русской мысли XIX в.
на социальную тему, русским исканиям социальной правды, можно сказать, что в России вынашивалась идея братства
людей и народов.
Интересно, когда проблему оправдания культуры ставят самые большие русские
люди, которые творили русскую культуру, или ставит интеллигенция, умственно воспитанная
на западном научном просвещении.
Человек оказался обреченным исключительно
на естественные науки, даже вместо романов предлагалось писать популярные статьи по естествознанию.
Случай с Толстым наводит
на очень важную мысль, что истина опасна и не дает гарантий и что вся общественная жизнь
людей основана
на полезной лжи.
Принципиально, духовно обоснованный анархизм соединим с признанием функционального значения государства, с необходимостью государственных функций, но не соединим с верховенством государства, с его абсолютизацией, с его посягательством
на духовную свободу
человека, с его волей к могуществу.
Поэтому Великий Инквизитор упрекает Христа в том, что Он поступал как бы не любя
человека, возложив
на него бремя свободы.
Но этот загадочный странник всегда хотел обосновать и укрепить жизнь
людей и обществ
на незыблемых объективных началах и всегда выражал это обоснование в рациональных схемах.
Бухарев особенно настаивает
на том, что главная жертва Христа — за мир и
человека, а не жертва
человека и мира для Бога.
Но русским
людям, несмотря
на все соблазны, которым они подвержены, очень свойственно отрицание величия и славы этого мира.
С ним мне легче было говорить
на духовные и мистические темы, чем с культурными
людьми, с интеллигенцией.
Он думал, что восстание
на Бога в
человеке может происходить от божественного в нем, от чувства справедливости, жалости и достоинства.
И не было
на земле
человека, у которого была бы такая скорбь о смерти
людей, такая жажда возвращения их к жизни.
Но именно поэтому
на почве православия легче может раскрыться новое о
человеке и космосе.
В очень оригинальном романе «Петербург»
человек и космос разлагаются
на элементы, исчезает целостность вещей, и границы, отделяющие одно от другого;
человек может переходить в лампу, лампа — в улицу, улица проваливается в космическую бесконечность.
Его блестящая книга «Столп и утверждение истины» произвела большое впечатление в некоторых кругах и
на многих имела влияние, например,
на С. Н. Булгакова,
человека совсем другой формации и иного душевного склада.
Мои взгляды
на поверхности могли меняться, главным образом в зависимости от моих иногда слишком острых и страстных реакций
на то, что в данный момент господствовало, но я всю жизнь был защитником свободы духа и высшего достоинства
человека.
Деятели революции совсем не интересовались темами «Ивановских сред», а
люди культурного ренессанса, спорившие по средам
на «башне», хотя и не были консерваторами и правыми, многие из них даже были левого направления и готовы были сочувствовать революции, но большинство из них было асоциально и очень далеко от интересов бушевавшей революции.
Неточные совпадения
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит
на Ленского Евгений. // «Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и
людей зовет. // Зарецкий бережно кладет //
На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей //
На самом утре наших дней.
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы
на аршин загрязнут, // Лишь
на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты,
люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи
на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Но за неимением военного поприща,
на котором бы, может быть, он был честным
человеком, он пакостил и гадил.