Неточные совпадения
Верили, что русский народ, наконец, скажет свое слово
миру и обнаружит себя.
Если, с одной стороны, русская народная религиозность связывала божественный
и природный
мир, то, с другой стороны, апокрифы, книги, имевшие огромное влияние, говорили о грядущем приходе Мессии.
Раскол был уходом из истории, потому что историей овладел князь этого
мира, антихрист, проникший на вершины церкви
и государства.
Великие русские писатели XIX в. будут творить не от радостного творческого избытка, а от жажды спасения народа, человечества
и всего
мира, от печалования
и страдания о неправде
и рабстве человека.
Русская литература будет носить моральный характер, более чем все литературы
мира,
и скрыто-религиозный характер.
Тут сказалась глубинная православная основа русской души: уход из
мира, во зле лежащего, аскеза, способность к жертве
и перенесение мученичества.
Она защищала себя нетерпимостью
и резким разграничением себя с остальным
миром.
Одинокие в
мире, мы ничего не дали
миру, не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума,
и все, что нам досталось от этого прогресса, мы исказили».
Спор славянофилов
и западников был спором о судьбе России
и ее призвании в
мире.
Славянофилы не поняли неизбежности реформы Петра для самой миссии России в
мире, не хотели признать, что лишь в петровскую эпоху стали возможны в России мысль
и слово,
и мысль самих славянофилов, стала возможна
и великая русская литература.
Но все они верили, что Россия не должна повторять путь Запада
и что славяно-русский
мир —
мир будущего.
Вполне достойный путь один для человека, путь свободного убеждения, путь
мира, путь, который открыл нам Божественный Спаситель
и которым шли Его Апостолы».
Мы увидим, что с этим связана
и русская борьба против буржуазности, русское неприятие буржуазного
мира.
В русской мысли преобладает моральный элемент над метафизическим,
и за ней скрыта жажда преображения
мира.
Он был нетерпим
и исключителен, как
и все увлеченные идеей русские интеллигенты,
и делил
мир на два лагеря.
Идея, высказанная уже Чаадаевым, что русский народ, более свободный от тяжести всемирной истории, может создать новый
мир в будущем, развивается Герценом
и народническим социализмом.
Одинаково восстают они против буржуазного
мира и хотят противопоставить ему
мир русский.
Он ненавидит буржуазный
мир и хочет его гибели.
С одной стороны, он решительный универсалист, для него русский человек — всечеловек, призвание России мировое, Россия не есть замкнутый
и самодовлеющий
мир.
О, русским дороги эти старые чужие кам-ни, эти чудеса старого Божьего
мира, эти осколки святых чудес;
и даже это нам дороже, чем им самим…
Россия есть Великий Востоко-Запад, она есть целый огромный
мир,
и в русском народе заключены великие силы.
«Судьба субъекта, индивидуума, личности важнее судьбы всего
мира и здоровия китайского императора (т. е. гегелевской Allgemeinheit)».
С одной стороны, он не мог примириться с
миром, основанным на страдании,
и страдании невинном.
С другой стороны, он не принимает
мира, который хотел бы создать «эвклидов ум», т. е.
мир без страданий, но
и без борьбы.
Достоевский не хочет
мира без свободы, не хочет
и рая без свободы, он более всего возражает против принудительного счастья.
Ив. Карамазов говорит: «В окончательном результате я
мира Божьего не принимаю,
и хоть знаю, что он существует, да не допускаю его вовсе».
Для Достоевского вопрос этот решается свободой, как основой
мира,
и Христом, т. е. принятием на себя страданий
мира самим Богом.
Мир этот есть
Ковер, накинутый над бездной,
И мы плывем, пылающею бездной
Со всех сторон окружены.
Русский атеизм родился из сострадания, из невозможности перенести зло
мира, зло истории
и цивилизации.
Бог — Творец этого
мира, отрицается во имя справедливости
и любви.
С одной стороны, он до глубины проникнут человечностью, его сострадательность бесконечна,
и он понимает бунт против Бога, основанный на невозможности выносить страдания
мира.
Он хотел пережить божественное, когда Бога нет, Бог убит, пережить экстаз, когда
мир так низок, пережить подъем на высоту, когда
мир плоский
и нет вершин.
При этом нужно сказать, что Нечаев, которого автор «Бесов» неверно изображает, был настоящим аскетом
и подвижником революционной идеи
и в своем «Катехизисе революционера» пишет как бы наставление к духовной жизни революционера, требуя от него отречения от
мира.
Но он верил, что русский мужик спасет
мир от торжествующего мещанства, которое он видел
и в западном социализме,
и у рабочих Европы.
Очень усиливается нетерпимость
и изоляция себя от всего остального
мира.
Но левая народническая интеллигенция остается замкнутой в своем
мире и имеет своих властителей дум.
Христианство — антропоцентрично, оно освобождает человека от власти объективного
мира и космических сил.
Он противник буржуазного
мира, капиталистического строя
и пр.
Все царства
мира сего, все царства кесаря, старые монархические царства
и новые социалистические
и фашистские царства основаны на принуждении
и на отрицании свободы духа.
В его первичную интуицию духовного всеединства
мира входит
и осуществление социальной правды, создание совершенного общества.
Вместе с тем эта культура представлялась им универсальной
и единственной, весь же остальной
мир варварским.
Православие,
и особенно русское православие, не имеет своего оправдания культуры, в нем был нигилистический элемент в отношении ко всему, что творит человек в этом
мире.
В действительности в русском аморализме, как уже было сказано, есть сильный моральный пафос, пафос негодования против царящего в
мире зла
и неправды, пафос, устремленный к лучшей жизни, в которой будет больше правды: в нигилизме сказался русский максимализм.
Это непринятие злого
мира было в православном аскетизме
и эсхатологизме, в русском расколе.
И Толстой,
и Достоевский по-разному, но оба отрицают европейский
мир, цивилизованный
и буржуазный,
и они — предшественники революции.
Наиболее близок к этому был Н. Федоров, который тоже обличал ложь культуры
и хотел полного изменения
мира, достижения родства
и братства не только социального, но
и космического.
Толстой противополагает закон
мира и закон Бога.
«В этой области (области первичной веры), предшествующей логическому сознанию
и наполненной сознанием жизненным, не нуждающимся в доказательствах
и доводах, сознает человек, что принадлежит его умственному
миру и что —
миру внешнему».
У него было видение целостности, всеединства
мира, божественного космоса, в котором нет отделения частей от целого, нет вражды
и раздора, нет ничего отвлеченного
и самоутверждающегося.
То было искание преображения
мира и Царства Божьего.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы //
И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, //
И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной //
И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
И так они старели оба. //
И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, //
И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми
и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой
и добрый барин, //
И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб
и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум, еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Но я отстал от их союза //
И вдаль бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу
миров.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно
и то же) // Его честили так
и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.