Но
все же, по мнению Щапова, в силу реалистического склада русского народа в прошлом, у нас преобладало прикладное, механическое естествознание.
Неточные совпадения
Это
все та
же двойственность, которая была и в древнееврейском мессианизме.
Пропасть
же между верхним слоем и народом
все возрастала.
Она
вся построена на противоречии двух типов и на борьбе двух начал в истории, т. е. посвящена
все той
же основной русской теме о России и Европе, о Востоке и Западе.
Славянофильство, занятое
все той
же темой о России и Европе, частью меняет свой характер, частью вырождается в национализм самого дурного рода.
Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и свою науку, что я знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни и плакать над ними — в то
же время убежденный
всем сердцем своим в том, что
все это уже давно кладбище и никак не более».
Когда
же этому конец?» «Поймут ли, оценят ли грядущие люди
весь ужас,
всю трагическую сторону нашего существования?» В последней записи «Дневника» написано: «Страшная эпоха для России, в которой мы живем и не видим никакого выхода».
Это
все та
же поляризованность русской души.
«Одна лишь социальная революция, — говорит он, — будет обладать силой закрыть в одно и то
же время и
все кабаки и
все церкви».
Его тройственная теософическая, теократическая и теургическая утопия есть
все то
же русское искание Царства Божьего, совершенной жизни.
Идея конечного, совершенного состояния человечества, земного рая играла огромную роль у Достоевского, и он раскрывает сложную диалектику, связанную с этой идеей, это —
все та
же диалектика свободы.
Завет христианства заключается в соединении небесного с земным, божественного — с человеческим; всеобщее
же воскрешение, воскрешение имманентное,
всем сердцем,
всей мыслью,
всеми действиями, т. е.
всеми силами и способностями
всех сынов человеческих совершаемое, и есть исполнение этого завета Христа — Сына Божьего и вместе с тем сына человеческого».
То
же нужно сказать про Вячеслава Иванова и про
всех почти.
Все тот
же дуализм, та
же расколотость продолжают быть характерными для России.
Это вопросы —
все тех
же «русских мальчиков», но ставших более культурными.
Русские мыслили о
всех проблемах по существу, как бы стоя перед тайной бытия, западные
же люди, отягченные своим прошлым, мыслили о
всех проблемах слишком в культурных отражениях, т. е. в русской мысли было больше свежести и непосредственности.
Но так как
все же он был человек военный, стало быть, не знал всех тонкостей гражданских проделок, то чрез несколько времени, посредством правдивой наружности и уменья подделаться ко всему, втерлись к нему в милость другие чиновники, и генерал скоро очутился в руках еще больших мошенников, которых он вовсе не почитал такими; даже был доволен, что выбрал наконец людей как следует, и хвастался не в шутку тонким уменьем различать способности.
— Разумеется, если хотите, оно и приятно; только
все же потому, что сердце бьется сильнее. Посмотрите, — прибавил он, указывая на восток, — что за край!
Петр Петрович не спеша вынул батистовый платок, от которого понесло духами, и высморкался с видом хоть и добродетельного, но
все же несколько оскорбленного в своем достоинстве человека, и притом твердо решившегося потребовать объяснений.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те
же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Но в них не видно перемены; //
Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены //
Всё тот
же тюлевый чепец; //
Всё белится Лукерья Львовна, //
Всё то
же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так
же глуп, // Семен Петрович так
же скуп, // У Пелагеи Николавны //
Всё тот
же друг мосье Финмуш, // И тот
же шпиц, и тот
же муж; // А он,
всё клуба член исправный, //
Всё так
же смирен, так
же глух // И так
же ест и пьет за двух.
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра
же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем
же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче
всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И
всё одно и то
же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,