В этих словах намечается уже религиозная драма, пережитая Гоголем. Лермонтов не был ренессансным человеком, как был Пушкин и, может быть, один лишь Пушкин, да и то не вполне. Русская литература пережила влияние романтизма, который есть явление западноевропейское. Но по-настоящему у нас не было ни романтизма, ни классицизма. У нас происходил
все более и более поворот к религиозному реализму.
Неточные совпадения
У народов Западной Европы
все гораздо
более детерминировано и оформлено,
все разделено на категории и конечно.
Этот вольтерианский налет оставался в известной части русского дворянства и
весь XIX в., когда у нас появились уже
более самостоятельные и глубокие направления мысли.
Русская литература будет носить моральный характер,
более чем
все литературы мира, и скрыто-религиозный характер.
Достоевский
более всего интересовался судьбой русского интеллигента, которого он называет скитальцем петербургского периода русской истории.
Юридизм, формализм, аристократизм они относят к духу Рима, с которым
более всего боролись.
Более всего любил он не Средние века, а Ренессанс.
Нельзя
более любить Россию, чем люблю ее я, но я никогда не упрекал себя за то, что Венеция, Рим, Париж, сокровища их наук и искусства,
вся история их — мне милее, чем Россия.
Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и свою науку, что я знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни и плакать над ними — в то же время убежденный
всем сердцем своим в том, что
все это уже давно кладбище и никак не
более».
Знаете ли вы, как дороги нам эти „чудеса“ и как любим и чтим,
более чем братски любим и чтим мы великие племена, населяющие ее, и
все великое и прекрасное, совершенное ими?
Достоевский
более всего свидетельствует о том, что славянофильство и западничество одинаково подлежат преодолению, но оба направления войдут в русскую идею, как и всегда бывает в творческом преодолении (Aufhebung у Гегеля).
Он восклицает: «Социальность, социальность или смерть!» Белинский является предшественником русского коммунизма, гораздо
более Герцена и
всех народников.
Достоевский не хочет мира без свободы, не хочет и рая без свободы, он
более всего возражает против принудительного счастья.
Индивидуалистический социализм был и у Герцена, который
более всего дорожил личностью, а в 70-е годы у Н. Михайловского и П. Лаврова.
Но раскрывается эсхатология гуманизма как серединного царства, и это
более всего раскрывается русской мыслью.
Более всего К. Леонтьев ненавидит эвдемонизм.
Социалисты
более всего не хотят западного пути развития для России, хотят во что бы то ни стало избежать капиталистической стадии.
Но прежде
всего и
более всего он романтик, и он совсем не подходил к реакционерам и консерваторам, как они выражались, в практической жизни.
Религиозный характер русских течений выражался уже в том, что
более всего мучила проблема теодицеи, проблема существования зла.
Хомяковская критика
более всего обличает в философии Гегеля исчезновение сущего, субстрата.
В ней меньше той синтезирующей примирительности, которая часто раздражает в Соловьеве, раздражает
более всего в его «Оправдании добра», системе нравственной философии, в этой статье он мыслит радикально.
Прежде
всего, огромное значение в соловьевском деле имеет его утверждение профетической стороны христианства, и в этом оно
более всего входит в русскую идею.
При
всех уклонах Тареева от традиционного православия, его христианство
более русское, чем христианство Леонтьева, совсем, как было уже сказано, нерусское, византийское, исключительно монашески-аскетическое и авторитарное.
Это и есть
более всего русская идея.
Более прав Достоевский, изображая антихристово начало прежде
всего враждебным свободе и презирающим человека.
Более всего интересовала тема о победе вечной жизни над смертью.
Это вопросы —
все тех же «русских мальчиков», но ставших
более культурными.
Это есть тема прежде
всего космологическая, которая интересовала русскую религиозную мысль
более, чем западную.
Все, мной написанное, относится к философии истории и этике, я
более всего — историософ и моралист, может быть, теософ в смысле христианской теософии Фр.
Более всего я сопротивляюсь тому, что можно назвать ложным объективизмом и что ведет к подчинению индивидуального общему.
— Я, знаете, человек холостой, этак несветский и неизвестный, и к тому же законченный человек, закоченелый человек-с, в семя пошел и… и… и заметили ль вы, Родион Романович, что у нас, то есть у нас в России-с, и
всего более в наших петербургских кружках, если два умные человека, не слишком еще между собою знакомые, но, так сказать, взаимно друг друга уважающие, вот как мы теперь с вами-с, сойдутся вместе, то целых полчаса никак не могут найти темы для разговора, — коченеют друг перед другом, сидят и взаимно конфузятся.
Другие гости заходили нечасто, на минуту, как первые три гостя; с ними со всеми
все более и более порывались живые связи. Обломов иногда интересовался какой-нибудь новостью, пятиминутным разговором, потом, удовлетворенный этим, молчал. Им надо было платить взаимностью, принимать участие в том, что их интересовало. Они купались в людской толпе; всякий понимал жизнь по-своему, как не хотел понимать ее Обломов, а они путали в нее и его: все это не нравилось ему, отталкивало его, было ему не по душе.
Он спросил ужинать и стал рассказывать ей подробности бегов; но в тоне, во взглядах его,
всё более и более делавшихся холодными, она видела, что он не простил ей ее победу, что то чувство упрямства, с которым она боролась, опять устанавливалось в нем.
Неточные совпадения
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что
все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит
более тебя, // Пусть пишет далее меня».
В продолжение
всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться, не во сне ли он
все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора —
все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на то, — подумал он сам в себе, — так мешкать
более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
— Вы
всё имеете, — прервал Манилов с такою же приятною улыбкою, —
всё имеете, даже еще
более.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует
все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием
более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Уже сукна купил он себе такого, какого не носила
вся губерния, и с этих пор стал держаться
более коричневых и красноватых цветов с искрою; уже приобрел он отличную пару и сам держал одну вожжу, заставляя пристяжную виться кольцом; уже завел он обычай вытираться губкой, намоченной в воде, смешанной с одеколоном; уже покупал он весьма недешево какое-то мыло для сообщения гладкости коже, уже…