Неточные совпадения
Русская литература будет носить моральный характер, более чем
все литературы
мира, и скрыто-религиозный характер.
Одинокие в
мире, мы ничего не дали
миру, не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума, и
все, что нам досталось от этого прогресса, мы исказили».
Но
все они верили, что Россия не должна повторять путь Запада и что славяно-русский
мир —
мир будущего.
Он был нетерпим и исключителен, как и
все увлеченные идеей русские интеллигенты, и делил
мир на два лагеря.
Достоевский не хочет
мира без свободы, не хочет и рая без свободы, он более
всего возражает против принудительного счастья.
Мир этот есть
Ковер, накинутый над бездной,
И мы плывем, пылающею бездной
Со
всех сторон окружены.
И
мир переменится, и дела переменятся, и мысли, и
все чувства».
Очень усиливается нетерпимость и изоляция себя от
всего остального
мира.
Все царства
мира сего,
все царства кесаря, старые монархические царства и новые социалистические и фашистские царства основаны на принуждении и на отрицании свободы духа.
Вместе с тем эта культура представлялась им универсальной и единственной,
весь же остальной
мир варварским.
Православие, и особенно русское православие, не имеет своего оправдания культуры, в нем был нигилистический элемент в отношении ко
всему, что творит человек в этом
мире.
Но именно Толстой потребовал безумия в жизни, именно он не хотел допустить никакого компромисса между Богом и
миром, именно он предложил рискнуть
всем.
Вл. Соловьев, при
всем своем мистицизме, строил очень разумные, рассудительные, безопасные планы теократического устройства человеческой жизни, с государями, с войной, с собственностью, со
всем, что
мир признает благом.
Но русским людям, несмотря на
все соблазны, которым они подвержены, очень свойственно отрицание величия и славы этого
мира.
Все богоискатели обычно имели свою систему спасения
мира и были беззаветно ей преданы.
Все считали этот
мир, в котором приходилось жить, злым и безбожным и искали иного
мира, иной жизни.
Этот гнойник русского народа, осмеливавшийся называть себя союзом русского народа, ненавидел
все, что есть великого в русском народе,
все творческое,
все, что свидетельствовало о высоком призвании русского народа в
мире.
Все это находится в линии, обратной движению к активно-творческому пониманию конца
мира.
Но за
всеми этими различаемыми течениями скрыта общая русская православная религиозность, выработавшая тип русского человека с его недовольством этим
миром, с его душевной мягкостью, с его нелюбовью к могуществу этого
мира, с его устремленностью к
миру иному, к концу, к Царству Божьему.
Но главным была не сама Россия, а то, что Россия несет
миру, прежде
всего — братство людей и свобода духа.
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет
всем миром.
Иные рассуждали с жаром, другие даже держали пари; но бо́льшая часть была таких, которые на
весь мир и на все, что ни случается в свете, смотрят, ковыряя пальцем в своем носу.
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину
всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Татьяна с ключницей простилась // За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв на время
всё на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за книги принялася. // Сперва ей было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся
мир иной.
Недвижим он лежал, и странен // Был томный
мир его чела. // Под грудь он был навылет ранен; // Дымясь, из раны кровь текла. // Тому назад одно мгновенье // В сем сердце билось вдохновенье, // Вражда, надежда и любовь, // Играла жизнь, кипела кровь; // Теперь, как в доме опустелом, //
Всё в нем и тихо и темно; // Замолкло навсегда оно. // Закрыты ставни, окна мелом // Забелены. Хозяйки нет. // А где, Бог весть. Пропал и след.
И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать
всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный
миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной в святый ужас и в блистанье главы и почуют в смущенном трепете величавый гром других речей…
— Да не позабудьте, Иван Григорьевич, — подхватил Собакевич, — нужно будет свидетелей, хотя по два с каждой стороны. Пошлите теперь же к прокурору, он человек праздный и, верно, сидит дома, за него
все делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга в
мире. Инспектор врачебной управы, он также человек праздный и, верно, дома, если не поехал куда-нибудь играть в карты, да еще тут много есть, кто поближе, — Трухачевский, Бегушкин, они
все даром бременят землю!