Неточные совпадения
Образ Христа, образ
Бога был подавлен образом земной власти и представлялся по аналогии с ней.
Царь
был признан наместником
Бога на земле.
Но на запрос Екатерины митрополит Платон ответил, что он «молит
Бога, чтобы во всем мире
были христиане таковы, как Новиков».
Тургенев вспоминает, что когда в разгаре спора кто-то предложил
поесть, то Белинский воскликнул: «Мы еще не решили вопроса о существовании
Бога, а вы хотите
есть!» 40-е годы
были эпохой напряженной умственной жизни.
Советы издают полное собрание сочинений Гегеля, и это несмотря на то, что для него философия
была учением о
Боге.
Вот как выражает Белинский свою социальную утопию, свою новую веру: «И настанет время, — я горячо верю этому, настанет время, когда никого не
будут жечь, никому не
будут рубить головы, когда преступник, как милости и спасения,
будет молить себе конца, и не
будет ему казни, но жизнь останется ему в казнь, как теперь смерть; когда не
будет бессмысленных форм и обрядов, не
будет договоров и условий на чувства, не
будет долга и обязанностей, и воля
будет уступать не воле, а одной любви; когда не
будет мужей и жен, а
будут любовники и любовницы, и когда любовница придет к любовнику и скажет: „я люблю другого“, любовник ответит: „я не могу
быть счастлив без тебя, я
буду страдать всю жизнь, но ступай к тому, кого ты любишь“, и не примет ее жертвы, если по великодушию она захочет остаться с ним, но, подобно
Богу, скажет ей: хочу милости, а не жертв…
У Достоевского
была очень высокая идея о человеке, он предстательствовал за человека, за человеческую личность, он перед
Богом будет защищать человека.
«Кто победит боль и страх, тот сам
Бог будет.
Бог есть боль страха и смерти.
Вопрос о социализме, русский вопрос об устройстве человечества по новому штату
есть религиозный вопрос, вопрос о
Боге и бессмертии.
Воинствующее безбожие
есть расплата за рабьи идеи о
Боге, за приспособление исторического христианства к господствующим силам.
Атеизм может
быть экзистенциальным диалектическим моментом в очищении идеи
Бога, отрицание духа может
быть очищением духа от служебной роли для господствующих интересов мира.
Огромная разница еще в том, что в то время как Руссо не остается в правде природной жизни и требует социального контракта, после которого создается очень деспотическое государство, отрицающее свободу совести, Толстой не хочет никакого социального контракта и хочет остаться в правде божественной природы, что и
есть исполнение закона
Бога.
Бакунин
был также воинствующим атеистом, он изложил это в книжке «
Бог и государство».
«Если
Бог есть, человек — раб».
Христиане обычно строят и организуют свою практическую жизнь на всякий случай так, чтобы это
было выгодно и целесообразно и дела шли хорошо, независимо от того,
есть ли
Бог или нет
Бога.
Если человек перестанет противиться злу насилием, т. е. перестанет следовать закону этого мира, то
будет непосредственное вмешательство
Бога, то вступит в свои права божественная природа.
Мы же, слава
Богу, не
были так социализированы.
Он говорит, что русский социализм
есть вопрос о
Боге и бессмертии.
«Церковь — не авторитет, как не авторитет
Бог, не авторитет Христос; ибо авторитет
есть нечто для нас внешнее.
Отпадение мира от
Бога есть распадение его на враждующие начала.
Господствующая в природном мире материя, отдаленная от
Бога,
есть дурная бесконечность.
Вера в
Бога есть вера в то, что добро
есть, что оно сущее.
Христианство
есть не только вера в
Бога, но и вера в человека, в возможность раскрытия божественного в человеке.
В личности, в личном сознании, которое для него
есть животное сознание, он видит величайшее препятствие для осуществления совершенной жизни, для соединения с
Богом.
Бог же для него и
есть истинная жизнь.
Всю жизнь у этого гордого, полного страстей, важного барина, настоящего гранд-сеньора,
была память о смерти, и все время он хотел смириться перед волей
Бога.
Но, по его богосознанию, осуществление совершенной жизни
есть присутствие
Бога в человеке.
Творческие силы человека
есть отсвет
Бога Слова.
И еще говорил: если бы в человеке, в его сердце не
было зародыша религии, то и сам
Бог не научил бы религии.
Откровение
есть внутреннее действие
Бога на человека.
Так, он справедливо думает, что душа должна предсуществовать, что она вечно
была в
Боге, что мир создан не во времени, а в вечности.
Если бы человеческая личность не
была идеальной по отношению к реальным условиям ее собственного существования, человек и не мог бы иметь идеи
Бога, и никакое откровение никогда бы не могло сообщить ему эту идею, потому что он не в состоянии
был бы понять ее…
Победа над смертью, всеобщее воскрешение не
есть только дело
Бога при пассивности человека, это
есть дело богочеловеческое, т. е. и дело коллективной человеческой активности.
Полное откровение
Бога есть откровение Духа Св.
Бог и
есть Дух Св., это Его настоящее имя.
Страдание
Бога есть признак Его святости.
Бог может сделать однажды бывшее небывшим, может сделать, что Сократ не
был отравлен.
Есть предвечная не тварная София в
Боге, мир платоновских идей, через нее наш мир сотворен, — и
есть София тварная, проникающая в творение.
Моя тема о творчестве, близкая ренессансной эпохе, но не близкая большей части философов того времени, не
есть тема о творчестве культуры, о творчестве человека в «науках и искусстве», это тема более глубокая, метафизическая, тема о продолжении человеком миротворения, об ответе человека
Богу, который может обогатить самую божественную жизнь.
— Ба! А ведь, пожалуй, ты прав. Ах, я ослица, — вскинулся вдруг Федор Павлович, слегка ударив себя по лбу. — Ну, так пусть стоит твой монастырек, Алешка, коли так. А мы, умные люди, будем в тепле сидеть да коньячком пользоваться. Знаешь ли, Иван, что это самим Богом должно быть непременно нарочно так устроено? Иван, говори:
есть Бог или нет? Стой: наверно говори, серьезно говори! Чего опять смеешься?
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде
был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (
Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя,
был глуп и нем.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай
Бог им долги дни!
Но, может
быть, такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья
богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; // Он вас пленит, я в том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни с ним покамест, ни с тобой, // Певец финляндки молодой!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот
Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много
есть; // Куда мне их и перечесть». —