К мышлению об обществе, свободном от категорий господства и рабства, неприменимы обычные социологические понятия, оно предполагает отрешенность, негативность в отношении ко всему, на чем покоится общество в царстве кесаря, т. е. в мире объективированном, где
человек становится тоже объектом.
При этом личность неизбежно подчинена и порабощена органическому и в конце концов космическому целому,
человек становится лишь органом и отменяются все свободы человека, связанные с его духовной независимостью от общества и природы.
Неточные совпадения
Но, с другой стороны, христианство необычайно возвышает
человека, признает его образом и подобием Божиим, признает в нем духовное начало, возвышающее его над природным и социальным миром, признает в нем духовную свободу, независимо от царства кесаря, верит, что сам Бог
стал человеком и этим возвысил
человека до небес.
Эгоцентрик обыкновенно не персоналистически определяет своё отношение к миру и
людям, он именно легко
становится на точку зрения объектной установки ценностей.
Поэтому принцип личности должен
стать принципом социальной организации, которая не будет допускать социализацию внутреннего существования
человека.
Человек должен
стать не господином, а свободным.
Человек лишается свободы и
становится рабом не только от физического насилия.
Онтологическое прельщение, прельщение бытия
стало одним из источников рабства
человека.
Человека цивилизации в разные эпохи преследовала мысль, что, отойдя от природы, он потерял свою целостность и первоначальную силу, он
стал раздробленным.
Но очень быстро
стал угнетать
человек человека для этой цели, и возникли отношения господства и рабства.
И чем более государство стремится быть великим царством, чем более побеждает империалистическая воля, тем более государство
становится бесчеловечным, тем более отрицаются права
человека, тем более торжествует демониакальная одержимость.
Когда самое дурное для
человека переносится на коллективные реальности, признанные идеальными и сверхличными, то оно
становится хорошим и даже превращается в долг.
Пролетариат тоже может
стать кастой, лжеаристократией, и тогда в нем проявляются отрицательные свойства аристократической касты: самопревозношение, отрицание человеческого достоинства у
людей других классов.
Революции делаются средним
человеком и для среднего
человека, который совсем не хочет изменения структуры сознания, не хочет нового духа, не хочет
стать новым
человеком, не хочет реальной победы над рабством.
Человек не должен
стать рабом «хлеба», не должен за «хлеб» отдать свою свободу.
Не пролетарий, наследие зла и несправедливости прошлого, а целостный
человек должен
стать во весь свой рост.
Все типы любви могут
стать рабством и пленом
человека — и любовь-эрос, и любовь-жалость (например, кн.
Но субъективность может
стать замкнутостью
человека в самом себе, потерей общения с реальностями, взвинчиванием искусственной эмоциональности, рабством индивида у самого себя.
Но
человек легко
становится рабом, не замечая этого.
Человек, вместо того чтобы быть воскресителем, победителем смерти,
стал убийцей, сеятелем смерти.
Это была крошечная клетушка, шагов в шесть длиной, имевшая самый жалкий вид с своими желтенькими, пыльными и всюду отставшими от стены обоями, и до того низкая, что чуть-чуть высокому
человеку становилось в ней жутко, и все казалось, что вот-вот стукнешься головой о потолок.
Молодые
люди стали жить вдвоем, на одной квартире, под отдаленным надзором двоюродного дяди с материнской стороны, Ильи Колязина, важного чиновника.
Смотритель засуетился и кинулся торопить ямщиков. Молодой
человек стал расхаживать взад и вперед по комнате, зашел за перегородку и спросил тихо у смотрительши: кто такой проезжий.
Неточные совпадения
И шагом едет в чистом поле, // В мечтанья погрузясь, она; // Душа в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то с Ольгой
стало? // В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец
людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, // С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой. // Сперва взаимной разнотой // Они друг другу были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались каждый день верхом // И скоро
стали неразлучны. // Так
люди (первый каюсь я) // От делать нечего друзья.
Предметом
став суждений шумных, // Несносно (согласитесь в том) // Между
людей благоразумных // Прослыть притворным чудаком, // Или печальным сумасбродом, // Иль сатаническим уродом, // Иль даже демоном моим. // Онегин (вновь займуся им), // Убив на поединке друга, // Дожив без цели, без трудов // До двадцати шести годов, // Томясь в бездействии досуга // Без службы, без жены, без дел, // Ничем заняться не умел.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее
становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Достаточно сказать только, что есть в одном городе глупый
человек, это уже и личность; вдруг выскочит господин почтенной наружности и закричит: «Ведь я тоже
человек,
стало быть, я тоже глуп», — словом, вмиг смекнет, в чем дело.