Неточные совпадения
Основное противоречие моего мнения о социальной жизни связано
с совмещением во мне двух элементов — аристократического понимания личности, свободы и творчества и социалистического требования утверждения достоинства каждого
человека, самого последнего из
людей и обеспечения его права на жизнь.
В результате долгого духовного и умственного пути я
с особенной остротой сознал, что всякая человеческая личность, личность последнего из
людей, несущая в себе образ высшего бытия, не может быть средством ни для чего, в себе имеет экзистенциальный центр и имеет право не только на жизнь, отрицаемое современной цивилизацией, но и на обладание универсальным содержанием жизни.
Человек с трудом вмещает одновременно полноту, но не в силах привести к гармонии и всеединству заключенные в нем начала, которые могут казаться противоположными и взаимоисключающими.
Но я
с горечью увидел, что в этом лагере также не было уважения к достоинству личности и освобождение народа слишком часто сочеталось
с порабощением
человека и его совести.
Весь мир ничто по сравнению
с человеческой личностью,
с единственным лицом
человека,
с единственной его судьбой.
Достоевский, Киркегардт, Ницше увидели
с особенной остротой в
человеке трагическое начало и противоречивость его природы.
Личное в
человеке есть как раз то, что в нем не общее
с другими, но в этом не общем заключена потенция универсального.
С одной стороны, христианство как будто унижало
человека, признавало его существом греховным и падшим, призванным к смирению и послушанию.
Но,
с другой стороны, христианство необычайно возвышает
человека, признает его образом и подобием Божиим, признает в нем духовное начало, возвышающее его над природным и социальным миром, признает в нем духовную свободу, независимо от царства кесаря, верит, что сам Бог стал
человеком и этим возвысил
человека до небес.
Этот путь лежит в глубине существования, на этом пути происходят экзистенциальные встречи
с Богом,
с другим
человеком,
с внутренним существованием мира, это путь не объективных сообщений, а экзистенциальных общений.
В объективации
человек находится во власти детерминации, в царстве безличности, в трансцендировании
человек находится в царстве свободы, и встреча
человека с тем, что его превосходит, носит личный характер, сверхличное не подавляет личности.
Личность совсем не есть душа в отличие от тела, связывающего
человека с жизнью природы.
Человек есть также личность, и
с личностью связана идея
человека, его призвание в мире.
Это связано
с тем, что
человек есть существо, принадлежащее не к одному, а к двум мирам.
И Бог-личность хочет не
человека, над которым Он господствует и который должен Его прославлять, а человека-личности, которая отвечает на Его призыв и
с которой возможно общение любви.
Личность находится в сообщениях, коммуникациях
с другими
людьми и в общениях, коммунионе
с ними.
Теологи будут возражать
с испугом, что только Иисус Христос был Богочеловеком,
человек же есть тварное существо и не может быть богочеловеком.
Божественное трансцендентно
человеку, и божественное таинственно соединено
с человеческим в богочеловеческом образе.
С этим только и связана возможность освобождения
человека от рабства.
И вместе
с тем личность социальна, в ней есть наследие коллективного бессознательного, она есть выход
человека из изоляции, она исторична, она реализует себя в обществе и в истории.
Характер есть победа духовного начала в
человеке, но победа в конкретно-индивидуальной форме, связанной
с душевно-телесным составом
человека.
Эта свобода не есть свобода воли, как свобода безразличия, не есть свобода воли в школьном смысле, она глубже, связана
с целостным существованием
человека, она есть свобода духа, творческая духовная энергия.
Нельзя отказаться от личности, отказаться можно от жизни и иногда должно отказаться от нее, но не от личности, не от достоинств
человека, не от свободы,
с которой связано это достоинство.
Личность связана также
с аскезой и предполагает аскезу, т. е. духовное упражнение, концентрацию внутренних сил, выбор, несогласие на смешение
с безличными силами и внутри
человека, и в окружающем мире.
Истинная аскеза, связанная
с личностью, есть героическое начало в
человеке.
Проблема личности была поставлена
с большой остротой в XIX веке такими
людьми, как Достоевский, Киркегардт, Ницше, Ибсен,
людьми, восставшими против власти «общего», против засилия рациональной философии.
Нет естественного бессмертия
человека, есть лишь воскресение и вечная жизнь личности через Христа, через соединение
человека с Богом.
Когда я связываю бессмертие
человека с Христом, то я совсем не хочу сказать, что бессмертие существует лишь для тех, которые сознательно верят в Христа.
Человек может совершить преступление, но
человек, как целостная личность, не может быть преступником,
с ним нельзя обращаться как
с воплощением преступления, он остается личностью, в нем есть образ Божий.
Приходится постоянно повторять, что
человек есть существо противоречивое и находится в конфликте
с самим собой.
Фейербах и потом Маркс узнали этот источник рабства
человека, но связали это
с материалистической философией, которая есть узаконение рабства
человека.
Социальное внушение, испытываемое
человеком с детства, может его поработить.
Но парадокс тут в том, что объективированный Бог есть Бог отчужденный от
человека и над ним господствующий и вместе
с тем Бог, созданный ограниченностью
человека и отражающий эту ограниченность.
Бог не есть Абсолютное, Бог относителен творению, миру и
человеку, и
с ним происходит драма свободы любви.
Бог не есть абсолютный монарх, Бог есть Бог страдающий
с миром и
человеком, распятая Любовь, освободитель.
Пантеистическая тенденция в истории религиозной мысли была двойственна, она,
с одной стороны, означает освобождение
человека от гнета авторитарной, экстериоризованной трансцендентности, от понимания Бога, как объекта.
Но,
с другой стороны, она означает порабощение
человека, отрицание личности и свободы, признание Божества единственной действующей силой.
С этим связаны все противоречия в существовании церкви, которая должна освобождать
человека, но часто его порабощает.
С этим связан ужас Паскаля перед необъятными пространствами, совершенно холодными к
человеку и его судьбе.
Вопрос об общении
человека с космической жизнью находится вне этого понимания природы, как объективации.
Но личное в
человеке иного происхождения и качества и всегда означает разрыв
с природной необходимостью.
Человек борется
с насилием этой природной необходимости через познание этой необходимости, и может быть лишь к этой сфере применимо то, что свобода есть результат необходимости, сознанность и познанность необходимости.
Техническая власть
человека над природой
с этим связана.
С природой, основанной на детерминизме и закономерности,
человек борется.
У
человека, задавленного условностью цивилизации, её порабощающими нормами и законами, есть жажда периодически возвращаться к первожизни, к космической жизни, обрести не только общение, но и слияние
с космической жизнью, приобщиться к её тайне, найти в этом радость и экстаз.
Борясь
с необходимостью природы,
человек создал цивилизацию, воздух которой удушлив, нормы которой не дают свободы движения.
Объектная телеология космического процесса сталкивается со свободой
человека,
с личностью и творчеством и в сущности означает идеальный, спиритуализированный детерминизм.
Объективированная природа
с её детерминизмом мстила за своё кажущееся отрицание и делала
человека рабом, но психологически это носило иной характер, чем обыкновенная природная детерминация.
При этом личность неизбежно подчинена и порабощена органическому и в конце концов космическому целому,
человек становится лишь органом и отменяются все свободы
человека, связанные
с его духовной независимостью от общества и природы.
Как верно говорит
С. Франк, общественное явление чувственно не воспринимаемо, оно транспсихично и его длительность иная, чем
людей.
Неточные совпадения
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да
с ним еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный
человек // Изображен довольно верно //
С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, //
С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод //
С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный
человек.
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин
с содроганьем // Отходит и
людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, //
С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
И шагом едет в чистом поле, // В мечтанья погрузясь, она; // Душа в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то
с Ольгой стало? // В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец
людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,