Неточные совпадения
Для меня это всегда было столкновение
любви и свободы, независимости и творческого призвания личности
с социальным процессом, который личность подавляет и рассматривает как средство.
И Бог-личность хочет не человека, над которым Он господствует и который должен Его прославлять, а человека-личности, которая отвечает на Его призыв и
с которой возможно общение
любви.
Этот элемент определяет
любовь мужчины и женщины, но смешивается
с другими элементами.
Трагедия
любви связана
с конфликтом
любви к конкретному существу чувственного мира и
любви к красоте мира идейного.
Поэтому любовь-эрос, любовь-восхождение, любовь-восхищение должна соединяться
с любовью-нисхождением,
с любовью-жалостью и состраданием.
Но
любовь, возвышающаяся над миром «общего», безличного, есть
любовь, направленная на образ личности, утверждение этого образа на вечность и утверждение на вечность своего общения
с этим образом.
Бог не есть Абсолютное, Бог относителен творению, миру и человеку, и
с ним происходит драма свободы
любви.
Бог не есть абсолютный монарх, Бог есть Бог страдающий
с миром и человеком, распятая
Любовь, освободитель.
Проблема теодицеи не разрешима объективирующей мыслью в объективированном миропорядке, она разрешима лишь в экзистенциальном плане, где Бог открывается, как свобода,
любовь и жертва, где Он страдает
с человеком и борется
с человеком против неправды мира, против нестерпимых страданий мира.
Любовь к свободе,
с которой связано все достоинство человека, не есть либерализм, демократия или анархизм, а нечто несоизмеримо более глубокое, связанное
с метафизикой человеческого существования.
Справедливость делается дурной, когда она не связана
с целостной личностью и свободой,
с жалостью и
любовью.
Любовь есть внемирное явление, она возникает вне мира объективации, есть прорыв в этом мире детерминации и потому встречает
с его стороны сопротивление.
Но любовь-влюблённость не непременно носит этот платонический характер, она может быть связана
с отношением личности к личности.
Любовь эротическая есть соединение
с другим в Боге.
Любовь каритативная есть соединение
с другим в богооставленности, в тьме мира.
Меня сейчас интересуют не все формы
любви и не специфическая христианская
любовь, а
любовь, связанная
с полом.
На вершинах экстаза
любви есть соприкосновение
с экстазом смерти.
Любовь побеждает смерть, она сильнее смерти, и вместе
с тем она ведет к смерти, ставит человека на грань смерти.
Существует таинственная связь пола и семьи
с деньгами,
с мистерией денег, но
любовь находится вне этого плана.
Но в своей статье «Смысл
любви», может быть, самой замечательной из всего им написанного, он преодолевает границы безличного платонизма и, впервые в истории христианской мысли, связывает любовь-эрос не
с родом, а
с личностью.
Любовь для него связана не
с деторождением и не
с бессмертием рода, а
с реализацией полноты жизни личности и
с личным бессмертием.
Но для Фрейда проблема любви-эроса остается закрытой, что связано
с ограниченностью его миросозерцания.
Явление любви-эроса находится внизу — в конфликте
с безликой жизнью пола, вверху —
с объективированным браком,
с жизнью семьи, как социального института.
Ни жизнь пола в биологическом смысле слова, ни жизнь семьи в социологическом смысле слова не имеют прямой связи
с темой любви-эроса и даже не ставят этой темы.
Социальный ужас
любви, связанный
с деспотизмом иерархической организации общества, может быть если не совсем преодолен, то доведен до минимума.
Связь
любви с ревностью придает ей демониакальный характер, и это сильнее всего у женщин, которые могут превращаться в фурий.
Это связано
с тайной личности,
с глубоким различием женской и мужской природы,
с несоответствием между начальным восхищением
любви и её реализацией в обыденной жизни,
с её таинственной связью со смертью.
Но любовь-эрос должна быть соединена
с любовью-жалостью, иначе она делается поработителем.
Ценность
любви только тогда не порабощает, если она соединена
с ценностью свободы.
Эстетизм в политике интересуется не столько справедливостью и свободой, сколько эмоциональными состояниями, которые вызываются или идеализированным прошлым, или идеализированным будущим, остротой противоположений; он связан
с взвинченным переживанием ненависти или
любви.
Я помню море пред грозою: // Как я завидовал волнам, // Бегущим бурной чередою //
С любовью лечь к ее ногам! // Как я желал тогда с волнами // Коснуться милых ног устами! // Нет, никогда средь пылких дней // Кипящей младости моей // Я не желал с таким мученьем // Лобзать уста младых Армид, // Иль розы пламенных ланит, // Иль перси, полные томленьем; // Нет, никогда порыв страстей // Так не терзал души моей!
Агафья Матвеевна собственноручно кроила, подкладывала ватой и простегивала их, припадая к работе своею крепкой грудью, впиваясь в нее глазами, даже ртом, когда надо было откусить нитку, и трудилась
с любовью, с неутомимым прилежанием, скромно награждая себя мыслью, что халат и одеяла будут облекать, греть, нежить и покоить великолепного Илью Ильича.
Запомнил Гриша песенку // И голосом молитвенным // Тихонько в семинарии, // Где было темно, холодно, // Угрюмо, строго, голодно, // Певал — тужил о матушке // И обо всей вахлачине, // Кормилице своей. // И скоро в сердце мальчика //
С любовью к бедной матери // Любовь ко всей вахлачине // Слилась, — и лет пятнадцати // Григорий твердо знал уже, // Кому отдаст всю жизнь свою // И за кого умрет.
Неточные совпадения
Тоска
любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не спит // И тихо
с няней говорит:
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна! пора
любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! //
С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Не ты ль,
с отрадой и
любовью, // Слова надежды мне шепнул?
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! //
Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле //
С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; //
С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и
любви.