Личность не порождается родовым космическим процессом, не рождается от отца и матери, она происходит
от Бога, является из другого мира; она свидетельствует о том, что человек есть точка пересечения двух миров, что в нем происходит борьба духа и природы, свободы и необходимости, независимости и зависимости.
Если все
от Бога и все направляется Богом ко благу, если Бог действует и в чуме, и в холере, и в инквизиции, и в пытках, в войнах и порабощениях, то это при последовательном продумывании должно вести к отрицанию существования зла и несправедливости в мире.
Бог есть всяческая во всем, Бог все держит в своей руке и все направляет, только Бог есть настоящее бытие, человек же и мир есть ничто, только Бог свободен, человек же настоящей свободой не обладает, только Бог творит, человек же к творчеству не способен, все
от Бога.
Неточные совпадения
Человеческое достоинство есть освобождение
от рабства, освобождение и
от рабьего понимания религиозной жизни и отношений между человеком и
Богом.
Бог и есть гарантия свободы личности
от порабощения власти природы и общества, царства кесаря, мира объектности.
Но, с другой стороны, христианство необычайно возвышает человека, признает его образом и подобием Божиим, признает в нем духовное начало, возвышающее его над природным и социальным миром, признает в нем духовную свободу, независимо
от царства кесаря, верит, что сам
Бог стал человеком и этим возвысил человека до небес.
Но такое понимание
Бога получено не столько
от библейского откровения, сколько
от философии Аристотеля.
И эта трансцендентность
Бога, свобода
Бога от мировой необходимости,
от всякой объектности есть источник свободы человека, есть самая возможность существования личности.
Это есть чистая апофатика, как чистая апофатика есть познание
Бога, свободное
от понятий,
от всякой рационализации.
Но парадокс тут в том, что объективированный
Бог есть
Бог отчужденный
от человека и над ним господствующий и вместе с тем
Бог, созданный ограниченностью человека и отражающий эту ограниченность.
Патриархальная же концепция
Бога зависит
от социальных родовых отношений и их отражает.
Христианство не есть откровение
Бога, как абсолютного монарха,
от этого предохраняет христианское откровение Сына Божия, жертвенного, страдающего, распятого.
Необходимо освободить идею
Бога от искажающего, унизительного, кощунственного социоморфизма.
Атеизм, не вульгарно-злобный, а высокий, страдальческий атеизм был диалектическим моментом в богопознании, он имел положительную миссию, в нем совершалось очищение идеи
Бога от ложного социоморфизма,
от человеческой бесчеловечности, объективированной и перенесенной в трансцендентную сферу.
Пантеистическая тенденция в истории религиозной мысли была двойственна, она, с одной стороны, означает освобождение человека
от гнета авторитарной, экстериоризованной трансцендентности,
от понимания
Бога, как объекта.
Даже философы, учащие о
Боге, как всеединстве, не свободны
от рабского поклонения, хотя им кажется, что они свободны
от рабства.
Рабство человека у природы, у космоса часто лишь неуловимо отличается
от рабства у
Бога, как объекта. «Gott ist todt, — говорит Заратустра у Ницше, — an seinem Mitleiden mit den Menschen ist Gott gestorben».
Подлинный аристократизм есть не что иное, как достижение духовной свободы, независимости
от окружающего мира,
от человеческого количества, в какой бы форме оно ни явилось, как слушание внутреннего голоса, голоса
Бога и голоса совести.
И только христианство может соединить демократизм, равенство людей перед
Богом с аристократическим принципом личности, качество духовной личности, не зависящей
от общества и
от масс.
Можно искать освобождения человека не в обществе, а в
Боге и, значит, освобождения человека и
от власти общества.
Потом сказал Александр Владимирыч, что помещику грешно не заботиться о благосостоянии крестьян, что крестьяне
от Бога поручены, что, наконец, если здраво рассудить, их выгоды и наши выгоды — все едино: им хорошо — нам хорошо, им худо — нам худо… и что, следовательно, грешно и нерассудительно не соглашаться из пустяков…
— Пиши! — притопнув ногой, сказал Гапон. — И теперь царя, потопившего правду в крови народа, я, Георгий Гапон, священник, властью, данной мне
от бога, предаю анафеме, отлучаю от церкви…
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам
от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай
Бог им долги дни!
Кто б ни был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего бы ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль
от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай
Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
— А ей-богу, так! Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив,
от праздности завел привычку трескать, а у меня есть и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай взял бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал
бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки
от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту,
от которой трясутся и дребезжат стекла.
(Из записной книжки Н.В. Гоголя.)] густой щетиною вытыкавший из-за ивы иссохшие
от страшной глушины, перепутавшиеся и скрестившиеся листья и сучья, и, наконец, молодая ветвь клена, протянувшая сбоку свои зеленые лапы-листы, под один из которых забравшись
бог весть каким образом, солнце превращало его вдруг в прозрачный и огненный, чудно сиявший в этой густой темноте.