Неточные совпадения
Истина, связанная с самыми несомненными фактами, делается ложью, если
она вредит победе пролетарской революции, ложь
же делается необходимым диалектическим моментом пролетарской борьбы.
Я
же всегда думал и продолжаю думать, что истина никому и ничему не служит,
ей служат.
В русской эмиграции я увидел то
же отвращение к свободе, такое
же её отрицание, как и в коммунистической России.
Для личности
же раскрывается бесконечность,
она входит в бесконечность и впускает в себя бесконечность, в своем самораскрытии
она устремлена к бесконечному содержанию.
Личность не есть застывшее состояние,
она разворачивается, развивается, обогащается, но
она есть развитие одного и того
же пребывающего субъекта, вот этого имярек.
Та
же истина о двойной природе человека, двойной и в то
же время целостной, находит себе отражение и в отношении человеческой личности к обществу и к истории, но тут
она как бы опрокинута.
Любовь-эрос не может быть направлена на всех, к
ней нельзя себя принудить,
она есть выбор, любовь
же жалость, любовь нисходящая может быть направлена на весь страдающий мир, в этом
её преображающая сила.
Высшую ценность — человеческую личность не хотели признавать, ценность
же низшую — государство с его насилием и ложью, с шпионажем и холодным убийством почитали высшей ценностью и рабьи поклонялись
ей.
Именно индивидуально-неповторимое в единичной лошади есть самое богатое и полное, а самое главное, то
же, что мы называем «общим» в лошади,
её лошадиностью, есть лишь качествование индивидуально-неповторимого и единичного.
Обосновывается
же она обыкновенно на философии платонической.
Но
она все
же основана на идеализации органического.
Свойства цивилизации технической таковы, что
ею может пользоваться варвар совершенно так
же, как и человек высокой культуры.
Личность есть целое, противостоящий
же ей объективированный мир частичен.
Жизнь человечества была наполнена именно средствами, очень дурными, о цели
же в пути забывали, да и, по правде сказать, цель не может ничего оправдать,
она совершенно отвлеченна и есть продукт разрыва.
И это связано с тем, что по-иному определяются ценности Ценность государства и национальности считают настолько высокой и даже высочайшей, что из-за
нее стоит убивать и проливать кровь, ценности
же социальной справедливости и освобождения не признаются ценностями, для которых стоит убивать и проливать кровь.
Коротка жизнь отдельного человека, жизнь
же нации длинна,
она может длиться тысячелетия.
Нация
же есть сложный продукт истории и цивилизации,
она есть уже продукт рационализации.
Нация
же стремится выразить себя в государственном могуществе,
она создает формы власти.
Коллектив начинает играть роль церкви, с той разницей, что церковь все-таки признавала ценность личности и существование личной совести, коллективизм
же требует окончательно экстериоризации совести и перенесения
её на органы коллектива.
«Не все между мужчинами // Отыскивать счастливого, // Пощупаем-ка баб!» — // Решили наши странники // И стали баб опрашивать. // В селе Наготине // Сказали, как отрезали: // «У нас такой не водится, // А есть в селе Клину: // Корова холмогорская, // Не баба! доброумнее // И глаже — бабы нет. // Спросите вы Корчагину // Матрену Тимофеевну, //
Она же: губернаторша…»
Аксинье поручили надзор за тирольской коровой, купленной в Москве за большие деньги, но, к сожалению, лишенной всякой способности воспроизведения и потому со времени приобретения не дававшей молока;
ей же на руки отдали хохлатого дымчатого селезня, единственную «господскую» птицу; детям, по причине малолетства, не определили никаких должностей, что, впрочем, нисколько не помешало им совершенно облениться.
Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей
ее родне // Мы Таню завтра
же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась
она.
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать? Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись — как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — // Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где
же он?» — // «В Москве, живет у Симеона; // Меня в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.
Освободясь от пробки влажной, // Бутылка хлопнула; вино // Шипит; и вот с осанкой важной, // Куплетом мучимый давно, // Трике встает; пред ним собранье // Хранит глубокое молчанье. // Татьяна чуть жива; Трике, // К
ней обратясь с листком в руке, // Запел, фальшивя. Плески, клики // Его приветствуют.
Она // Певцу присесть принуждена; // Поэт
же скромный, хоть великий, //
Ее здоровье первый пьет // И
ей куплет передает.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты
ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем
же». Князь подходит // К своей жене и
ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что
ей душу ни смутило, // Как сильно ни была
она // Удивлена, поражена, // Но
ей ничто не изменило: // В
ней сохранился тот
же тон, // Был так
же тих
ее поклон.
Два дня ему казались новы // Уединенные поля, // Прохлада сумрачной дубровы, // Журчанье тихого ручья; // На третий роща, холм и поле // Его не занимали боле; // Потом уж наводили сон; // Потом увидел ясно он, // Что и в деревне скука та
же, // Хоть нет ни улиц, ни дворцов, // Ни карт, ни балов, ни стихов. // Хандра ждала его на страже, // И бегала за ним
она, // Как тень иль верная жена.