Неточные совпадения
Я никогда
не видел затруднения
в том, чтобы пожертвовать социальными традициями, предрассудками и интересами дворянско-аристократического общества, из которого я вышел.
А. Жиду отказывают
в праве говорить о советской России увиденную им истину, потому что истина
не может открываться индивидуальному человеку и он
не должен настаивать на своей истине, истина есть
то, что порождается революционной пролетарской борьбой и служит победе пролетариата.
Философия этой книги сознательно личная,
в ней говорится о человеке, о мире, о Боге лишь
то, что я увидел и пережил,
в ней философствует конкретный человек, а
не мировой разум или мировой дух.
Если бы человек
не был личностью, хотя бы невыявленной или задавленной, хотя бы пораженной болезнью, хотя бы существующей лишь
в потенции или возможности,
то он был бы подобен другим вещам мира и
в нем
не было бы ничего необычайного.
Но личность
в человеке свидетельствует о
том, что мир
не самодостаточен, что он может быть преодолен и превзойден.
Когда личность вступает
в мир, единственная и неповторимая личность,
то мировой процесс прерывается и принужден изменить свой ход, хотя бы внешне это
не было заметно.
И вместе с
тем личность предполагает форму и границу, она
не смешивается с окружающим миром и
не растворяется
в нем.
Личное
в человеке есть как раз
то, что
в нем
не общее с другими, но
в этом
не общем заключена потенция универсального.
В объективации человек находится во власти детерминации,
в царстве безличности,
в трансцендировании человек находится
в царстве свободы, и встреча человека с
тем, что его превосходит, носит личный характер, сверхличное
не подавляет личности.
Личность
не порождается родовым космическим процессом,
не рождается от отца и матери, она происходит от Бога, является из другого мира; она свидетельствует о
том, что человек есть точка пересечения двух миров, что
в нем происходит борьба духа и природы, свободы и необходимости, независимости и зависимости.
Универсальное и
тем менее общее
не есть самостоятельное существо, оно находится
в единичных существах, in rebus по старой терминологии.
И вместе с
тем в сознании есть сверхиндивидуальное, сознание никогда
не остается замкнуто индивидуальным.
И все
то, что экзистенциально
в объективированных ступенях мира,
в нации, человечестве, космосе и т. д., принадлежит внутреннему существу личности,
не подчиненной никакому иерархическому центру.
Пусть человек
не есть богочеловек
в том смысле,
в котором Христос — Богочеловек, Единственный.
Если Бог есть Личность, а
не Абсолютное, если Он
не только essentia, но и exitentia, [Сущность… существование (лат.).] если
в нем раскрывается личное отношение к другому, к многому,
то Ему присуще страдание,
то в Нем есть трагическое начало.
То, что мы называем грехом, виной, раскаянием,
не в обыденном, а
в экзистенциальном смысле, есть лишь порождение трансцендентности, стояние перед трансцендентным при невозможности трансцендирования.
Когда я связываю бессмертие человека с Христом,
то я совсем
не хочу сказать, что бессмертие существует лишь для
тех, которые сознательно верят
в Христа.
Христос существует и для
тех, которые
в него
не верят.
Любовь каритативная есть нисхождение, она
не ищет для себя, для своего обогащения, она отдает, жертвует, она погружена
в мир страдающий, мир, агонизирующий во
тьме.
Примат личности трагичен
в человеке, ибо человек заключает
в себе и
не личное и это
не личное восстает
в человеке против
того, что осуществление личности возможно лишь через противоречие и разрывы.
Он тиран если
не в большом,
то в малом, если
не в государстве,
не в путях мировой истории,
то в своей семье,
в своей лавке,
в своей конторе,
в бюрократическом учреждении,
в котором он занимает самое малое положение.
Сила
в более глубоком смысле означает овладение
тем, на что она направлена,
не господство, при котором всегда сохраняется внеположность, а убеждающее, внутренне покоряющее соединение.
В мире объективированном, обыденном, обезличенном, экстериоризированном
не то называют силой, что есть сила
в экзистенциальном смысле слова.
Трансцендирование
в свободе никогда
не означает подчинения чужой воле, что и есть рабство, а подчинение Истине, которая вместе с
тем есть путь и жизнь.
Мы увидим
в последней части книги, что «конец мира», который на философском языке означает конец объективации, предполагает творческую активность человека и совершается
не только «по
ту сторону», но и «по сю сторону».
Проблема бытия есть прежде всего проблема о
том,
в какой мере бытие есть уже конструкция мысли, т. е. объективация, произведенная субъектом, т. е. нечто вторичное, а
не первичное.
То реальное, что мы связываем с бытием, есть лишь внутреннее свойство, качество конкретных существ и существований, оно
в них, а
не они
в нем.
Абсолютным мы называем
то, что
не имеет отношения к другому и
не нуждается
в другом.
Мы должны говорить обратное
тому, что всегда говорят: божественное обнаруживается
в «частях», никогда
не в «целом»,
в индивидуальном, никогда
не в общем, оно обнаруживается
не в миропорядке, ничего общего с Богом
не имеющем, а
в восстании страдающей личности против миропорядка, восстании свободы против необходимости.
Для
того чтобы
не было монизма и пантеизма, нужно признать самостоятельность человека,
не сотворенную
в нем свободу,
не детерминированную Богом, его способность к творчеству.
Если произойдет столкновение планет и результатом его будет космическое разрушение, т. е. нарушение космического лада,
то это совершенно нецелесообразно и даже
не необходимо
в смысле существования закона для этого столкновения.
То, что есть реального
в обществе, определяется
тем, что личность вступает
в отношения
не только к личности, но и к соединению личностей
в обществе.
И между поколениями,
не живущими уже
в одном отрезке времени, есть связующее нас и их общее, но это общее определяется
не тем, что они принадлежат к общественному организму, составляя его части, это есть экзистенциальная общность, преодолевающая разрыв времени, которая лишь объективируется
в обществе.
Эта духовная память напоминает человеку, поглощенному своим историческим временем, что
в прошлом были великие творческие движения духа и что они должны наследовать вечность, они напоминают также о
том, что
в прошлом жили конкретные существа, живые личности, с которыми во времени экзистенциальном у нас должна существовать связь
не меньшая, чем с живыми.
Человек,
в котором исключительно преобладает
то, что он француз, англичанин, немец или русский, исключительно преобладает дворянин или буржуа, профессор или чиновник, совсем
не есть богатый человек и
не есть конкретный человек по преимуществу.
Но трагедия культуры
в том, что всякая высокая качественная культура
не имеет перед собой перспективы бесконечного развития.
Рабство человека заключается
не только
в том, что внешняя сила порабощает его, но ещё глубже,
в том, что он соглашается быть рабом, что он по-рабски принимает действие порабощающей его силы.
Свободный
не может терпеть социального рабства, но он
в духе остается свободным и
в том случае, если
не в силах победить внешнего, социального рабства.
Замечательно, что рабство человека одинаково может быть результатом
того, что человек исключительно поглощен своим «я» и сосредоточен на своих состояниях,
не замечая мира и людей, и
тем, что человек выброшен исключительно вовне,
в объективность мира и теряет сознание своего «я».
И
в том и
в другом случае личность разлагается или она ещё
не формировалась.
В объективированном мире есть лишь необходимые функции,
не более
того.
Есть высшая правда
в том, что человек есть существо самоуправляющееся, он сам должен управлять собой, а
не им управлять.
Ошибка Толстого заключалась
в том, что он так мало интересовался жертвой насилия и принуждения, как будто
не считал нужным её защищать.
Правда анархизма против неправды государства заключается
в том, что государство
не должно ставить себе «великих» целей и жертвовать человеком и народом во имя этих якобы великих целей.
Если и вообще ничего «священного»
в объективированной истории никогда
не было, а была лишь ложная сакрализация,
то наделение качествами «священного»
того, что есть предельное выражение мирового зла, есть сатанический соблазн.
Это есть лишь частное применение
той истины, что универсум находится
в личности, а
не личность
в универсуме.
И
тем не менее
в объективной действительности «классовый» интерес может быть более человеческим, чем интерес «национальный», т. е.
в нем может быть речь о попранном достоинстве человека, о ценности человеческой личности,
в «национальном» же интересе может речь идти об «общем»,
не имеющем никакого отношения к человеческому существованию.
Это достаточно свидетельствует о
том, что
не в народе центр совести.
Когда человек безличен и
в нем
не раскрывается никакое универсальное содержание,
то порабощение разного рода объективациями дает ему ощущение наполненности.
В то время как национальное, народное входит
в конкретно-универсальное, как входят все ступени индивидуализации, национализм
не только враждебен универсализму, но и разрушает его.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна
в воздушной синеве. // Но
та, которую
не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги
не глядел.
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее
в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А
то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.