Если время вообще есть парадокс, то в отношении революции к времени этот парадокс достигает наибольшей остроты Революция происходит в настоящем, и
люди революции находятся во власти стихий настоящего.
Неточные совпадения
Это была реакция не против элементов политического и социального освобождения, которые в этой
революции заключались, а против её духовного облика, против её моральных результатов для
человека, которые мне представлялись неприглядными.
За сравнительно короткий период
люди привыкают к отсутствию кризисов, войн,
революций.
В
революции человек хочет освободиться от рабства у государства, у аристократии, у буржуазии, у изголодавшихся святынь и идолов, но немедленно создаются новые идолы, новые ложные святыни и попадают в рабство к новой тирании.
Самая трудная
революция, которая никогда ещё не была сделана и которая была бы радикальнее всех
революций, — это
революция персоналистическая,
революция во имя
человека, а не во имя того или иного общества.
В
революциях, как и в контрреволюциях, разнуздываются садистские инстинкты, которые потенциально всегда есть в
людях.
Революции преследуют великие цели освобождения
человека от угнетения и порабощения.
Те, которые готовили
революцию, были героическими
людьми, способными на жертвы и отдачу своей жизни идее.
Один и тот же революционер до
революции и в разгар
революции — совершенно разные
люди, даже лицо меняется, нельзя узнать лица.
Всякая большая
революция имеет претензию на создание нового
человека.
Новое общество после
революции все-таки создается, новый же
человек не появляется.
Этот ветхий Адам,
человек греха, делает и
революцию и контрреволюцию.
Революции — великий опыт, который и обедняет
человека и обогащает его.
Революции делаются средним
человеком и для среднего
человека, который совсем не хочет изменения структуры сознания, не хочет нового духа, не хочет стать новым
человеком, не хочет реальной победы над рабством.
Правда
революции есть правда свободы и достоинства каждого
человека, не всех, а каждого.
Это есть духовная
революция. «Иной» мир не может быть создан только человеческими силами, но не может быть создан и без творческой активности
человека.
— Я — смешанных воззрений. Роль экономического фактора — признаю, но и роль личности в истории — тоже. Потом — материализм: как его ни толкуйте, а это учение пессимистическое, революции же всегда делались оптимистами. Без социального идеализма, без пафоса любви к
людям революции не создашь, а пафосом материализма будет цинизм.
Гроза приближается, этого отвергать невозможно. В этом соглашаются
люди революции и люди реакции. У всех закружилась голова; тяжелый, жизненный вопрос лежит у всех на сердце и сдавливает дыхание. С возрастающим беспокойством все задают себе вопрос, достанет ли силы на возрождение старой Европе, этому дряхлому Протею, этому разрушающемуся организму? Со страхом ждут ответа, и это ожидание ужасно.
Неточные совпадения
— Пестрая мы нация, Клим Иванович, чудаковатая нация, — продолжал Дронов, помолчав, потише, задумчивее, сняв шапку с колена, положил ее на стол и, задев лампу, едва не опрокинул ее. — Удивительные
люди водятся у нас, и много их, и всем некуда себя сунуть. В
революцию? Вот прошумела она, усмехнулась, да — и нет ее. Ты скажешь — будет! Не спорю. По всем видимостям — будет. Но мужичок очень напугал. Организаторов
революции частью истребили, частью — припрятали в каторгу, а многие — сами спрятались.
«Воспитанная литераторами, публицистами, «критически мыслящая личность» уже сыграла свою роль, перезрела, отжила. Ее мысль все окисляет, покрывая однообразной ржавчиной критицизма. Из фактов совершенно конкретных она делает не прямые выводы, а утопические, как, например, гипотеза социальной, то есть — в сущности, социалистической
революции в России, стране полудиких
людей, каковы, например, эти «взыскующие града». Но, назвав
людей полудикими, он упрекнул себя:
— Тоже храбрые
люди. Особенно те, которые делают
революцию бескорыстно, из любопытства.
«Ты мог бы не делать таких глупостей, как эта поездка сюда. Ты исполняешь поручение группы
людей, которые мечтают о социальной
революции. Тебе вообще никаких
революций не нужно, и ты не веришь в необходимость
революции социальной. Что может быть нелепее, смешнее атеиста, который ходит в церковь и причащается?»
Самгин прожил в Париже еще дней десять, настроенный, как
человек, который не может решить, что ему делать. Вот он поедет в Россию, в тихий мещанско-купеческий город, где
люди, которых встряхнула
революция, укладывают в должный, знакомый ему, скучный порядок свои привычки, мысли, отношения — и где Марина Зотова будет развертывать пред ним свою сомнительную, темноватую мудрость.