Неточные совпадения
Можно было бы сказать, что сознание
Бога как личности предшествовало сознанию человека
как личности.
Бог не существует,
как находящаяся надо мною объективная реальность,
как объективация универсальной идеи, Он существует,
как экзистенциальная встреча;
как трансцендирование, и в этой встрече
Бог есть личность.
Богопознание есть гипостазирование, понимание
Бога как личности, и это требует воображения.
Как быть с личностью
Бога?
Атеизм в сущности был направлен против
Бога как отвлеченного бытия, отвлеченной идеи, отвлеченной сущности, и в нем была своя правда.
Это есть чистая апофатика,
как чистая апофатика есть познание
Бога, свободное от понятий, от всякой рационализации.
Личность восстает против миропорядка, против бытия
как царства общего, и в восстании она соединяется с
Богом как личностью, а совсем не с всеединством, не с отвлеченным бытием.
Бог творит лишь существа, творит личности, и творит их
как задания, осуществляемые свободой.
Нужно делать огромное различие между
Богом и человеческой идеей о
Боге, между
Богом как существом и
Богом как объектом.
Бог совсем не есть причина мира, он совсем не действует на человеческую душу,
как необходимость...
Бог, понятый
как объект со всеми свойствами объективированного мира, стал источником рабства.
Бог как объект есть лишь высочайшая, абсолютизированная природная сила детерминации, или высочайшая, абсолютизированная сила господства.
Но
Бог как субъект,
как существующий вне всякой объективации, есть любовь и свобода, не детерминизм и не господство.
Это не значит, что
Бог есть непознаваемое,
как, например, у Спенсера.
Когда Самого
Бога,
Бога открывающегося, а не скрывающегося, пытались понять,
как Абсолютное, то и получалось то монархическое понимание
Бога, которое есть источник теологического прельщения и рабства.
Христианство не есть откровение
Бога,
как абсолютного монарха, от этого предохраняет христианское откровение Сына Божия, жертвенного, страдающего, распятого.
Освободитель явился не
как власть, а
как распятие Искупитель есть Освободитель, а не сведение счетов с
Богом за совершенные преступления.
Бог раскрывается
как Человечность.
Именно абсолютистически-монархическое понимание
Бога породило атеизм,
как справедливое восстание.
Промысел Божий в мире, который во всяком случае допустим лишь
как неизъяснимая тайна, рационализируется теологическими учениями, и это всегда оскорбительно и для достоинства
Бога, и для достоинства человека.
Проблема теодицеи не разрешима объективирующей мыслью в объективированном миропорядке, она разрешима лишь в экзистенциальном плане, где
Бог открывается,
как свобода, любовь и жертва, где Он страдает с человеком и борется с человеком против неправды мира, против нестерпимых страданий мира.
Пантеистическая тенденция в истории религиозной мысли была двойственна, она, с одной стороны, означает освобождение человека от гнета авторитарной, экстериоризованной трансцендентности, от понимания
Бога,
как объекта.
Бог не есть всеединство,
как учил Вл. Соловьёв,
как учили многие религиозные философы.
Бог,
как всеединство, есть
Бог детерминизма, он исключает свободу.
Бог мыслится,
как природа,
как всеохватывающая сила, а не
как свобода, не
как личность.
Даже философы, учащие о
Боге,
как всеединстве, не свободны от рабского поклонения, хотя им кажется, что они свободны от рабства.
Рабство человека у природы, у космоса часто лишь неуловимо отличается от рабства у
Бога,
как объекта. «Gott ist todt, — говорит Заратустра у Ницше, — an seinem Mitleiden mit den Menschen ist Gott gestorben».
Но,
как не раз уже было сказано, человек по своему образу, человек
как личность не есть часть природы, он несет в себе образ
Бога.
Апеллировать можно только к
Богу, а не к мировой душе, не к космосу
как целому.
Подлинный аристократизм есть не что иное,
как достижение духовной свободы, независимости от окружающего мира, от человеческого количества, в
какой бы форме оно ни явилось,
как слушание внутреннего голоса, голоса
Бога и голоса совести.
Сказавши это, старик вышел. Чичиков задумался. Значенье жизни опять показалось немаловажным. «Муразов прав, — сказал он, — пора на другую дорогу!» Сказавши это, он вышел из тюрьмы. Часовой потащил за ним шкатулку, другой — чемодан белья. Селифан и Петрушка обрадовались,
как бог знает чему, освобожденью барина.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят
как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (
Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести
бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот
какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай
Бог им долги дни!
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж
как боялась я! // Да, слава
Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое
как маков цвет». —
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать?
Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись —
как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — //
Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «
Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где же он?» — // «В Москве, живет у Симеона; // Меня в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.