Личность переживает себя, как трансцендентное, чуждое миру, и переживает бездну, отделяющую её от высшего мира, от
иного мира, который должен ей быть родным.
Человеческое сознание подвержено разнообразным иллюзиям в понимании отношения между этим миром, в котором человек чувствует себя порабощенным, и
иным миром, в котором он ждет освобождения.
В действительности,
иной мир, мир духовности, царство Божие, не только ожидается, но созидается и человеческим творчеством, есть творческое преображение мира, подверженного болезни объективации.
Неточные совпадения
Но личность, человек, как личность, не есть дитя
мира, он
иного происхождения.
Личность может переживать экзальтацию своей субъективности и вместе с тем не трансцендировать к
миру иному.
Но верно обратное: именно этот эмпирический, объективированный
мир есть царство общего, царство закона, царство необходимости, царство принуждения универсальными началами всего индивидуального и личного,
иной же духовный
мир есть царство индивидуального, единичного, личного, царство свободы.
Но бесконечность Бога
иная, чем бесконечность в этом
мире.
Первые два типа принадлежат объективированному
миру и находятся во власти детерминизма, хотя и по-разному, третий тип прорывается из царства детерминации в
иной порядок.
Это значит, что при достижении высшей духовной общности людей
мир представлялся бы
иным и познание его было бы
иным.
Конец этого
мира есть не что
иное, как окончательное преодоление объективации, освобождение от власти объектности, освобождение и от власти общества, как одной из форм объектности.
Подлинный аристократизм есть не что
иное, как достижение духовной свободы, независимости от окружающего
мира, от человеческого количества, в какой бы форме оно ни явилось, как слушание внутреннего голоса, голоса Бога и голоса совести.
Классицизм и есть не что
иное, как утверждение возможности достижения совершенства творческого продукта в объективированном
мире, при совершенной экстериоризации этого продукта от самого творца.
Это связано с тем, что утопия есть смешение кесарева и Божия, этого
мира и
мира иного.
Через красоту происходит прорыв к
миру преображенному, к
миру иному, чем наш.
«
Иной»
мир есть
мир духовности, свободы, любви, родственности.
Это есть духовная революция. «
Иной»
мир не может быть создан только человеческими силами, но не может быть создан и без творческой активности человека.
А между тем слова старика открывали перед молодым существом
иной мир, иначе симпатичный, нежели тот, в котором сама религия делалась чем-то кухонным, сводилась на соблюдение постов да на хождение ночью в церковь, где изуверство, развитое страхом, шло рядом с обманом, где все было ограничено, поддельно, условно и жало душу своей узкостью.
Я обыкновенно вторгался как представитель
иного мира, хотя я, может быть, более других русских усвоил себе характер французского мышления.
Неточные совпадения
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем
иной. // Он был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга не читала их. // Случалось ли поэтам слезным // Читать в глаза своим любезным // Свои творенья? Говорят, // Что в
мире выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты свои // Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть, может быть, она // Совсем
иным развлечена.
Татьяна с ключницей простилась // За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв на время всё на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за книги принялася. // Сперва ей было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся
мир иной.
И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный
миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время, когда
иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной в святый ужас и в блистанье главы и почуют в смущенном трепете величавый гром других речей…
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни в каком случае не простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись, скажут: «Фи, такой гадкий!» Увы! все это известно автору, и при всем том он не может взять в герои добродетельного человека, но… может быть, в сей же самой повести почуются
иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде в
мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения.