Забота, которую Гейдеггер признал принадлежащей к структуре бытия, неизбежно переходит
в страх, в страх обыденный, который нужно отличать от страха трансцендентного.
Последовательное требование персонализма, додуманное до конца, есть требование конца мира и истории, не пассивное ожидание этого конца
в страхе и ужасе, а активное, творческое его уготовление.
Неточные совпадения
Смерть вызывает не только
страх перед событием, разыгрывающимся ещё
в эмпирическом обыденном мире, но и ужас перед трансцендентным.
Примитивный человек, который все ещё живёт
в современном человеке, находится во власти
страха, он раб прошлого, обычного, духа предков.
Но культурная элита не может оставаться замкнутой
в себе, изолированной, самоутверждающейся под
страхом удаления от истоков жизни, иссякания творчества, вырождения и умирания.
Разорванный на части человек легко поддается аффекту
страха, а
страх и есть то, что более всего держит человека
в рабстве.
Но хаос шевелится и под демократиями, а потому является и
страх, хотя меньший, чем
в других политических формах.
Демоническое начало
в государстве связано не только с волей к могуществу, но и со
страхом.
Величие мысли Льва Толстого и заключается
в желании освободить человеческое общежитие от
страха.
Но другой аффект играет определяющую роль
в революции — аффект
страха.
Правители революции, находящиеся на её вершинах, всегда живут
в смертельном
страхе, они никогда не чувствуют себя твердо.
Этим
страхом определяется прежде всего жестокость революции, неизбежность царящего
в ней террора.
Этот
страх искажает человеческую природу, помрачает человеческую совесть, часто превращает человека
в дикого зверя.
В коллективе у человека ослабляется
страх перед опасностью и потребность
в гарантии безопасности.
Киркегардт видит
в страхе-ужасе основной религиозный феномен и признак значительности внутренней жизни Библия говорит, что начало премудрости —
страх Божий.
В этом мире человек испытывает
страх жизни и
страх смерти.
Этот
страх ослаблен и притуплен
в царстве обыденности.
В сущности,
страх определяет большую часть политических направлений, он определяет и социализированные формы религии.
Страх может быть более высоким состоянием, чем легкомысленное погружение
в обыденность.
И вот поразительное противоречие человека
в отношении к
страху смерти.
И он убивает, чтобы создать жизнь,
в которой будет меньше
страха.
Человек убивает из
страха;
в основе всякого убийства, частного или государственного, лежат
страх и рабство.
— Укусила оса! Прямо в голову метит… Что это? Кровь! — Он вынул платок, чтоб обтереть кровь, тоненькою струйкой стекавшую по его правому виску; вероятно, пуля чуть-чуть задела по коже черепа. Дуня опустила револьвер и смотрела на Свидригайлова не то что
в страхе, а в каком-то диком недоумении. Она как бы сама уж не понимала, что такое она сделала и что это делается!
Так делать нечего: пришло писать указ, // Чтоб виноватую предать позорной казни // И,
в страх другим, повесить на суку.
Горы и пропасти созданы тоже не для увеселения человека. Они грозны, страшны, как выпущенные и устремленные на него когти и зубы дикого зверя; они слишком живо напоминают нам бренный состав наш и держат
в страхе и тоске за жизнь. И небо там, над скалами и пропастями, кажется таким далеким и недосягаемым, как будто оно отступилось от людей.
Неточные совпадения
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право,
страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным»
в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И
в их устах язык чужой // Не обратился ли
в родной?
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно
в том уверить, //
В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не было и нет // У девочки
в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый
страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая мужей!
Старушка очень полюбила // Совет разумный и благой; // Сочлась — и тут же положила //
В Москву отправиться зимой. // И Таня слышит новость эту. // На суд взыскательному свету // Представить ясные черты // Провинциальной простоты, // И запоздалые наряды, // И запоздалый склад речей; // Московских франтов и Цирцей // Привлечь насмешливые взгляды!.. // О
страх! нет, лучше и верней //
В глуши лесов остаться ей.
Она дрожала и бледнела. // Когда ж падучая звезда // По небу темному летела // И рассыпалася, — тогда //
В смятенье Таня торопилась, // Пока звезда еще катилась, // Желанье сердца ей шепнуть. // Когда случалось где-нибудь // Ей встретить черного монаха // Иль быстрый заяц меж полей // Перебегал дорогу ей, // Не зная, что начать со
страха, // Предчувствий горестных полна, // Ждала несчастья уж она.
«И полно, Таня!
В эти лета // Мы не слыхали про любовь; // А то бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да как же ты венчалась, няня?» — // «Так, видно, Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, // А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со
страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем
в церковь повели.