Неточные совпадения
В результате долгого духовного и умственного
пути я с особенной остротой сознал, что всякая человеческая личность, личность последнего из людей, несущая
в себе образ высшего бытия, не может быть средством ни для чего,
в себе имеет экзистенциальный центр и имеет право не только на жизнь, отрицаемое современной цивилизацией, но и на обладание универсальным содержанием жизни.
Я из свободы исходил
в своем
пути.
И действительно Кант и Шопенгауэр имели большое значение
в самом начале моего
пути.
Но есть определяющие идеи, которые
в той или иной форме присутствовали на протяжении всего моего философского
пути.
Кант закрыл
путь познания подлинного мира существования, отличного от мира явлений,
в его философии почти совершенно отсутствует категория духа.
Я и сейчас после долгого
пути узнаю
в себе эти первоначальные оценки исторической и социальной действительности, эту свободу от навязанных социальных традиций, от моральных предрассудков благомыслящих людей, это отвращение к насилию, «правому» и «левому».
Для объяснения моего умственного
пути должен ещё сказать, что мир представляется мне вечно новым, я воспринимаю его как бы
в первичной интуиции, хотя бы это была давно узнанная мною истина.
Личность
в начале
пути, и она лишь
в конце
пути.
Это
путь выхода
в общество с его общеобязательными формами, это
путь общеобязательной науки.
На этом
пути происходит отчуждение человеческой природы, выбрасывание её
в объектный мир, личность не находит себя.
Этот
путь лежит
в глубине существования, на этом
пути происходят экзистенциальные встречи с Богом, с другим человеком, с внутренним существованием мира, это
путь не объективных сообщений, а экзистенциальных общений.
Объективирование и гипостазирование универсальных идей есть ложный
путь преодолений субъективности, не есть трансцендирование
в подлинном смысле слова.
Ошибка гуманизма была совсем не
в том, что он слишком утверждал человека, что он толкал на
путь человекобожества, как часто утверждалось
в русской религиозной мысли, а
в том, что он недостаточно, не до конца утверждал человека, что он не мог гарантировать независимость человека от мира и заключал
в себе опасность порабощения человека обществу и природе.
Смерть не есть прекращение внутреннего существования личности, а прекращение существования мира, другого для личности, к которому она выходила
в своем
пути.
Насиловать человека можно
путем угрозы,
путем заразы, которая превратилась
в коллективное действие.
Человек не лишается прямо,
путем физического насилия, свободы совести, свободы мысли, свободы суждения, но он поставлен
в материально зависимое положение, находится под угрозой голодной смерти и этим лишен свободы.
Человек искал силу на ложных
путях, на
путях бессилия, проявленного
в актах насилия.
Трансцендирование
в свободе никогда не означает подчинения чужой воле, что и есть рабство, а подчинение Истине, которая вместе с тем есть
путь и жизнь.
Правда лишь
в персоналистической, драматической мистике и философии, и на своей вершине она должна быть символикой жизни и духовного
пути, а не системой понятий и идей, восходящих до верховной идеи бытия.
Человек поставлен
в своем духовном и
в своем познавательном
пути не перед бытием, что совершенно не первично и означает уже рационализацию, а перед истиной, как тайной существования.
Это значит, что истина есть конкретная личность, её
путь и жизнь, истина
в высшей степени динамична, она не дана
в законченном и застывшем виде.
Таков один
путь к конкретному,
в котором собирается максимальное количество сингулярных качествований.
И вся проблема
в том, как с
пути объективации перейти на
путь трансцендирования.
В социальном процессе
путем отбора и дифференциации образуются разные группировки.
Эта объективация совершается
в истории
путем разнообразных форм социализации, т. е. отчуждения личных качеств и перенесения их на социальные группы, где эти качества теряют реальный характер и приобретают характер символический.
Человек как бы вступил на
путь разоблачений, он не захотел, или не мог, оставаться
в иллюзиях сознания.
Против универсального духа истории восстал у нас Белинский
в одно мгновение своего
пути, восстал Достоевский, восстал Киркегардт, и должен восстать всякий сторонник персонализма.
Мы тронулись
в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Неточные совпадения
Он видит: Терек своенравный // Крутые роет берега; // Пред ним парит орел державный, // Стоит олень, склонив рога; // Верблюд лежит
в тени утеса, //
В лугах несется конь черкеса, // И вкруг кочующих шатров // Пасутся овцы калмыков, // Вдали — кавказские громады: // К ним
путь открыт. Пробилась брань // За их естественную грань, // Чрез их опасные преграды; // Брега Арагвы и Куры // Узрели русские шатры.
Зима!.. Крестьянин, торжествуя, // На дровнях обновляет
путь; // Его лошадка, снег почуя, // Плетется рысью как-нибудь; // Бразды пушистые взрывая, // Летит кибитка удалая; // Ямщик сидит на облучке //
В тулупе,
в красном кушаке. // Вот бегает дворовый мальчик, //
В салазки жучку посадив, // Себя
в коня преобразив; // Шалун уж заморозил пальчик: // Ему и больно и смешно, // А мать грозит ему
в окно…
Она ушла. Стоит Евгений, // Как будто громом поражен. //
В какую бурю ощущений // Теперь он сердцем погружен! // Но шпор незапный звон раздался, // И муж Татьянин показался, // И здесь героя моего, //
В минуту, злую для него, // Читатель, мы теперь оставим, // Надолго… навсегда. За ним // Довольно мы
путем одним // Бродили по свету. Поздравим // Друг друга с берегом. Ура! // Давно б (не правда ли?) пора!
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне
в том сознаться, вижу я. // Но так и быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все твои дары; // Благодарю тебя. Тобою, // Среди тревог и
в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно! С ясною душою // Пускаюсь ныне
в новый
путь // От жизни прошлой отдохнуть.
Татьяна долго
в келье модной // Как очарована стоит. // Но поздно. Ветер встал холодный. // Темно
в долине. Роща спит // Над отуманенной рекою; // Луна сокрылась за горою, // И пилигримке молодой // Пора, давно пора домой. // И Таня, скрыв свое волненье, // Не без того, чтоб не вздохнуть, // Пускается
в обратный
путь. // Но прежде просит позволенья // Пустынный замок навещать, // Чтоб книжки здесь одной читать.