Неточные совпадения
Человек потерял силу познавать бытие, потерял доступ к бытию и
с горя начал познавать познание.
Если философ-христианин и верит в Христа, то он совсем не должен согласовать свою философию
с теологией православной, католической или протестантской, но он может приобрести ум Христов, и это сделает его философию иной, чем философия
человека, ума Христова не имеющего.
Познание бытия в
человеке и из
человека ничего общего не имеет
с психологизмом.
Человек бытийствен, в нем бытие, и он в бытии, но и бытие человечно, и потому только в нем я могу раскрыть смысл, соизмеримый со мной,
с моим постижением.
С этой точки зрения феноменологический метод Гуссерля, поскольку он хотел преодолеть всякий антропологизм, т. е.
человека в познании, есть покушение
с негодными средствами.
Человек есть носитель смысла, хотя
человек есть вместе
с тем и падшее существо, в котором смысл поруган.
Но падение возможно лишь
с высоты, и само падение
человека есть знак его высоты, его величия.
Этика объемлет все, что связано
с свободой
человека, т. е. из свободы производимым различением и оценкой.
Нравственный же акт, который совершается относительно всей жизни, всех ее ценностей, связан
с полнотой духовной жизни
человека.
Человек оказывается наименее свободным в том, что связано
с его «свободой воли».
Вместе
с тем свобода может вести
человека путем зла, свобода носит не морально-юридический и педагогический характер, а характер трагический.
Трагичность и парадоксальность этики связаны
с тем, что основной ее вопрос совсем не вопрос о нравственной норме и нравственном законе, о добре, а вопрос об отношениях между свободой Бога и свободой
человека.
Проблема этики связана
с загадкой о
человеке.
Наделив
человека свободой и ожидая ответа на свой призыв, Он ждет ответа от самого себя, Он заранее знает ответ, Он играет
с самим собой.
Теология всегда строилась
с точки зрения психологии
человека.
Мир и центр мира
человек — творение Бога через Премудрость, через Божьи идеи и вместе
с тем дитя меонической несотворенной свободы, дитя бездны, небытия.
Самое непонятное в понятии тварности есть то, что при его помощи хотят
человека отделить пропастью от Творца и вместе
с тем признать его ничтожным и целиком поставить в зависимость от Творца.
Свободу
человека трудно согласовать
с существованием Бога, и свободу
человека трудно согласовать
с отрицанием Бога и признанием лишь одной небожественной природы.
И в отпадении от райской гармонии, от единства
с Богом
человек начал различать и оценивать, вкусил от древа познания добра и зла, стал по сю сторону добра и зла.
Но в невинной райской жизни, в которой
человек питался
с древа жизни и не подходил к древу познания, отношение между Творцом и творением раскрывалось в аспекте Бога-Отца.
Но срывание
с древа познания добра и зла означает жизненный опыт злой и безбожный, опыт возврата
человека к теме небытия, отказ творчески ответить на Божий зов, противление самому миротворению.
Познание же,
с этим связанное, есть раскрытие премудрого начала в
человеке, переход к высшему сознанию и высшей стадии бытия.
Человек пал
с высоты и может на высоту подняться.
И никак
человек не может прорваться в рай, по ту сторону мучительного различения добра и зла и страдания,
с этим связанного.
К
человеку подходили
с разных точек зрения и изучали его частично.
Еще греки поняли, что
человек может начать философствовать только
с познания самого себя.
Тот факт, что
человек, как предмет познания, есть вместе
с тем и познающий, имеет не только гносеологическое, но и антропологическое значение.
С одинаковым правом можно сказать о
человеке, что он существо высокое и низкое, слабое и сильное, свободное и рабье.
Загадочность и противоречивость
человека определяются не только тем, что он есть существо, упавшее
с высоты, существо земное, сохранившее в себе воспоминание о небе и отблеск небесного света, но еще глубже тем, что он изначально есть дитя Божье и дитя ничто, меонической свободы.
Человек не есть только порождение природного мира и природных процессов, и вместе
с тем он живет в природном мире и участвует в природных процессах.
Проблема
человека совершенно неразрешима, если его рассматривать из природы и лишь в соотношении
с природой.
Согласно католической антропологии
человек сотворен естественным существом, лишенным сверхъестественных даров созерцания Бога и общения
с Богом, и лишь отдельным актом благодати ему сообщены сверхъестественные дары.
В
человеке есть трагический конфликт не только
с миром, но и
с самим собой.
Наличность в
человеке духа очень осложняет вопрос о развитии
человека с антропологической точки зрения.
С биологически-антропологической точки зрения
человек скорее регрессирует, чем прогрессирует.
Человеку приходится
с грустью вспоминать об утерянной первобытной силе.
С точки зрения биологически-антропологической
человек не совершенствуется, он совершенствуется лишь
с точки зрения возрастания силы сознания и духа,
с одной стороны, и изобретенных им социальных, технических орудий —
с другой.
С не меньшим основанием можно было бы сказать, что
человек есть существо иррациональное, парадоксальное, принципиально трагическое, в котором сталкиваются два мира, полярно противоположные начала.
Социальное учение о
человеке конкурирует в современном европейском сознании
с учением рационалистически-просветительным.
Человек в сущности совпадает
с нравственным.
Страх, или ужас (Angst), выражает духовную значительность
человека, его невозможность довольствоваться собой, его отношение к трансцендентному Богу, его греховность, а следовательно, его падение
с высоты.
Бахофен открывает глубинный, архаический слой человеческой природы, ее изначальную связь
с материнским лоном, борьбу мужского, солярного, и женского, теллурического, начал, метафизику пола в
человеке.
Но в такого рода учении о
человеке остается непонятным, каким же образом соединяется природный
человек с разумом и идеальными ценностями.
Наконец, современная психопатология выступает
с новым антропологическим учением, согласно которому
человек есть прежде всего больное существо, в нем ослаблены инстинкты его природы, инстинкт половой и инстинкт власти, подавлены и вытеснены цивилизацией, создавшей болезненный конфликт сознания
с бессознательным.
Человек есть не только существо греховное и искупающее свой грех, не только существо разумное, не только существо эволюционирующее, не только существо социальное, не только существо больное от конфликта сознания
с бессознательным, но
человек есть прежде всего существо творческое.
В борьбе этой личность неизбежно сталкивается
с обществом, ибо
человек есть существо метафизически социальное.
Нравственная жизнь переплетается
с жизнью социальной, и нравственный опыт
человека имеет социальное значение.
Маркс учит, напр., что борьба классов мешает организованной борьбе
человека с природой, т. е. раскрытию человеческого могущества.
Месть, самая древняя и исконная нравственная эмоция, общая у
человека с животным миром, имеет родовой характер.
И
с величайшим трудом
человеку дается различение между ответственностью личной и ответственностью родовой.
Неточные совпадения
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да
с ним еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный
человек // Изображен довольно верно //
С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, //
С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод //
С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный
человек.
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин
с содроганьем // Отходит и
людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, //
С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
И шагом едет в чистом поле, // В мечтанья погрузясь, она; // Душа в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то
с Ольгой стало? // В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец
людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,