Неточные совпадения
Я не собираюсь
начать по немецкой традиции
с гносеологического оправдания.
Я хочу
начать с гносеологического обвинения, вернее,
с обвинения гносеологии.
Человек потерял силу познавать бытие, потерял доступ к бытию и
с горя
начал познавать познание.
И в отпадении от райской гармонии, от единства
с Богом человек
начал различать и оценивать, вкусил от древа познания добра и зла, стал по сю сторону добра и зла.
Познание же,
с этим связанное, есть раскрытие премудрого
начала в человеке, переход к высшему сознанию и высшей стадии бытия.
Этика
с обеих сторон, в
начале и в конце, упирается в сферу, лежащую «по ту сторону добра и зла», в жизнь райскую и в жизнь Царства Божьего, в досознательное и сверхсознательное состояние.
И вместе
с тем иррациональное
начало никогда не может быть до конца рационализировано.
Еще греки поняли, что человек может
начать философствовать только
с познания самого себя.
Он зависит от природной среды, и вместе
с тем он гуманизирует эту среду, вносит в нее принципиально новое
начало.
С не меньшим основанием можно было бы сказать, что человек есть существо иррациональное, парадоксальное, принципиально трагическое, в котором сталкиваются два мира, полярно противоположные
начала.
Бахофен открывает глубинный, архаический слой человеческой природы, ее изначальную связь
с материнским лоном, борьбу мужского, солярного, и женского, теллурического,
начал, метафизику пола в человеке.
Бог выражает себя в мире через взаимодействие
с человеком, через встречу
с человеком, через ответ человека на Его слово и Его призыв, через преломление божественного
начала в человеческой свободе.
Только соединение мужского антропологически-личного
начала с женским космически-коллективным
началом создает полноту человека.
В мире происходит встреча, взаимодействие и борьба солнечного, мужского
начала с лунным муже-женственным и
с женственным
началом земли.
При свете дня, в сознании Эдип есть невинный страдалец, но в подсознательном он восстал против отца, против побеждающего мужского
начала и хотел соединиться
с матерью,
с женственным
началом земли.
С этим связана и борьба дионисова и аполлонова
начала.
Сознание не тождественно
с знанием или узнанным, но оно всегда означает соотношение
с логическим
началом, возвышающимся над замкнутым в себе душевным миром. «Я» сознает себя лишь через то, что выше «я».
И парадокс тут в том, что это сознание связано
с пробуждением духа, т. е.
начала сверхсознательного, и
с соответствующей ему этикой искупления.
И вместе
с тем этика закона есть вечное
начало, которое признает и христианский мир, ибо в нем грех и зло не побеждены.
Уже греческая этика,
начиная с Сократа, пыталась эмансипироваться от власти общества и закона, пыталась проникнуть в личную совесть.
Он пошел дальше, он
начал утверждать, что дух несовместим
с творчеством, в то время как дух есть единственный источник творчества.
Вообще космическое
начало в этике обычно сочеталось
с имперсонализмом, что есть несомненное заблуждение, ибо личность не есть исключительное достояние человеческого мира, но всякое бытие есть бытие личное, хотя бы в низшей иерархической ступени.
С абсолютной, нормативной точки зрения война есть зло, но
с относительной точки зрения она может быть злом наименьшим и даже благом вследствие того, что абсолютные нравственные
начала действуют в темной и греховной среде мира.
Борьба против порабощающего
начала собственности есть прежде всего борьба
с греховной похотью, которая и есть источник рабства.
И ввиду роковой связи любви
с родом общество
начинает контролировать качество любви, что оказывается для него непосильным и имеет последствия, которые не имелись в виду.
Так и должно было быть, ибо женское
начало более коренным образом связано
с полом, чем
начало мужское.
Материнство есть глубокое и вечное метафизическое
начало, которое не исключительно связано
с деторождением.
Это злое дело «добрых» совершалось главным образом в западной христианской мысли,
начиная с Бл. Августина, и оно нашло свое увенчание у Фомы Аквината и у Данте.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца,
с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит более тебя, // Пусть пишет далее меня».
Воз был увязан. Иван спрыгнул и повел за повод добрую, сытую лошадь. Баба вскинула на воз грабли и бодрым шагом, размахивая руками, пошла к собравшимся хороводом бабам. Иван, выехав на дорогу, вступил в обоз с другими возами. Бабы с граблями на плечах, блестя яркими цветами и треща звонкими, веселыми голосами, шли позади возов. Один грубый, дикий бабий голос затянул песню и допел ее до повторенья, и дружно, в раз, подхватили опять
с начала ту же песню полсотни разных, грубых и тонких, здоровых голосов.
Сидит он обыкновенно в таких случаях если не по правую руку губернатора, то и не в далеком от него расстоянии; в начале обеда более придерживается чувства собственного достоинства и, закинувшись назад, но не оборачивая головы, сбоку пускает взор вниз по круглым затылкам и стоячим воротникам гостей; зато к концу стола развеселяется, начинает улыбаться во все стороны (в направлении губернатора он
с начала обеда улыбался), а иногда даже предлагает тост в честь прекрасного пола, украшения нашей планеты, по его словам.
Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? //
С кого
начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В
начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели
с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И
начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий,
с корабля на бал.
Она его не замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома принимает, // В гостях
с ним молвит слова три, // Порой одним поклоном встретит, // Порою вовсе не заметит; // Кокетства в ней ни капли нет — // Его не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин
начинает: // Ей иль не видно, иль не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль // Уж не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина к врачам, // Те хором шлют его к водам.
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при смерти в постеле // И
с ним проститься был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем я
начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.