Неточные совпадения
И вместе
с тем страх должен быть преодолен, совершенная
любовь изгоняет страх.
Любовь эротическая всегда несет
с собою смерть.
Любовь к ближнему,
с которой неизбежно связаны жалость и сострадание, требует облегчения страданий ближнего и даже полного освобождения его от страдания.
Тогда иссушенная душа остается
с осуждением грешников, без жалости и без
любви.
Аскетическая метафизика объявляет
любовь невозможной и даже опасной, т. е. вступает в конфликт
с источниками христианства.
Нельзя сравнивать развитой францисканский орден
с огнем
любви св. Франциска.
Нельзя сравнивать охлажденной
любви в ее зрелости и старости, в ее развитости
с первым ее зарождением и экстазом.
Гордый уход духа от мира и людей в горние высоты и скупость, нежелание разделить
с другими свои богатства есть нехристианская настроенность, недостаток
любви и, в конце концов, недостаток творчества, ибо творчество щедро и отдает.
И вот трагизм нравственной жизни, как было уже сказано, совсем не в столкновении добра и зла, божественного и дьявольского, трагизм прежде всего в столкновении одного добра
с другим добром, одной ценности
с другой ценностью —
любви к Богу и
любви к человеку,
любви к отечеству и
любви к близким,
любви к науке или искусству и
любви и жалости к человеку и т. п.
Если трагедия
любви возникла от столкновения ценности
любви с социальными институтами, связывающими человека,
с порабощающей волей родителей,
с невозможностью развода,
с боязнью общественного мнения и пр., то это не есть еще чистая и вечная стихия трагического.
Но есть трагическое в самой
любви, а не в столкновении ее
с социальной средой, где все временное и преходящее, и это и есть чистая трагедия.
Трагедия
любви Тристана и Изольды или Ромео и Джульетты заключает в себе элемент вечного трагизма
любви, который есть связь
любви со смертью, но он замутнен и осложнен столкновениями
с социальной средой.
Чистая трагедия возникает, когда люди совершенно свободны и когда происходит столкновение ценностей — ценности
любви с ценностью свободы, или творческого призвания, или высшей ценности
любви к Богу и божественному совершенству, когда приходится бороться за вечный богоподобный образ человека,
с которым
любовь связана, но
с которым она может и вступить в конфликт.
Социальная обыденность, имеющая дело
с массовыми и средними величинами, пресекает всякий взлет человеческой души вверх и приспособляет к своим целям все — и
любовь, и мистику, и творчество.
Полнота христианского откровения о богочеловечестве, о
любви и свободе
с трудом вмещалась христианским человечеством.
И необходимо побеждать в себе злую волю к отрицанию ересей и обличению еретиков во имя полноты Божественной истины, во имя общения
с Богом, во имя свободы и
любви.
Власть женщины
с ее
любовью к богатству и роскоши в современном буржуазном мире создается этой похотью.
Любовь рождается от соединения духа
с душой.
Духовная
любовь, не знающая души и не соединенная
с душой, отвлеченная, бескровная, безличная
любовь не есть
любовь, и она может быть жестокой, фанатичной, бесчеловечной.
Живой, личный Бог не требует себе человеческих жертвоприношений, он требует, чтобы
любовь к Нему была вместе
с тем и
любовью к людям, к ближнему, милостью к твари.
Неодухотворенная, неосмысленная и непросветленная
любовь родителей к детям, даже
любовь к друзьям, к близким может нести
с собой разрушение личности и жизни, может сеять семя смерти.
Жизнь моя определяется не только
любовью к живым существам, она определяется также
любовью к высшим ценностям, к истине, к красоте, к правде, и возможен конфликт одной
любви с другой.
Я уже определил сострадание как соединение со страдающею тварью в ее богооставленности,
любовь же — как соединение
с тварью в Боге-Творце.
Любовь по существу есть явление несоциальное и внесоциальное и не имеет никакого отношения к обществу и роду, это есть явление совершенно личное и связано исключительно
с личностью.
Но
любовь никак не связана
с родом и обществом, и о ней обычно ничего не говорят в традиционных этиках, которые лишь трактуют проблему брака и семьи.
[Отношение Бл. Августина к женщине,
с которой он жил 16 лет и от которой имел ребенка, свидетельствует о низменности его понятий о
любви.
И ввиду роковой связи
любви с родом общество начинает контролировать качество
любви, что оказывается для него непосильным и имеет последствия, которые не имелись в виду.
Связано это
с тем, что вопрос о смысле
любви не был даже поставлен.
И вместе
с тем христианское сознание, теология, служащая социальной обыденности, отрицает
любовь и не замечает ее.
Но по идее своей и по смыслу своему
любовь совсем не есть половая похоть, не имеет обязательной связи
с физиологическим влечением и может избавлять от него.
Агафья Матвеевна собственноручно кроила, подкладывала ватой и простегивала их, припадая к работе своею крепкой грудью, впиваясь в нее глазами, даже ртом, когда надо было откусить нитку, и трудилась
с любовью, с неутомимым прилежанием, скромно награждая себя мыслью, что халат и одеяла будут облекать, греть, нежить и покоить великолепного Илью Ильича.
Запомнил Гриша песенку // И голосом молитвенным // Тихонько в семинарии, // Где было темно, холодно, // Угрюмо, строго, голодно, // Певал — тужил о матушке // И обо всей вахлачине, // Кормилице своей. // И скоро в сердце мальчика //
С любовью к бедной матери // Любовь ко всей вахлачине // Слилась, — и лет пятнадцати // Григорий твердо знал уже, // Кому отдаст всю жизнь свою // И за кого умрет.
Неточные совпадения
Тоска
любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не спит // И тихо
с няней говорит:
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна! пора
любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! //
С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Не ты ль,
с отрадой и
любовью, // Слова надежды мне шепнул?
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! //
Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле //
С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; //
С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и
любви.