Неточные совпадения
И все дело тут в
том, что критика познания, рефлексия разума над
самим собой есть жизненный опыт, а не отвлеченная теория, за которую она себя выдает.
Первично же
то, что познание
само есть бытие и происходит с бытием.
Если мы возвысимся до духовного понимания познания,
то нам станет ясно, что познание есть акт, через который с
самим бытием что-то происходит, приходит его просветление.
Но это не значит, что философия автономна в
том смысле, что она есть замкнутая, самодовлеющая, питающаяся из себя
самой сфера.
Для
того чтобы познавать предмет согласно феноменологической установке, нужно совершенно отречься от человеческого, прийти в состояние совершенной пассивности, дать возможность
самому предмету,
самой сущности говорить во мне.
Именно человек и есть
то загадочное в мире существо, из мира необъяснимое, через которое только и возможен прорыв к
самому бытию.
Самый этический предмет раскрывается лишь
тому, кто производит оценивающие творческие акты.
Чисто нравственный феномен не зависит от общества или зависит от него лишь в
той мере, в какой
само общество есть нравственный феномен.
Современное сознание до
того испорчено историзмом и психологизмом, что ему очень трудно отличать вопрос о
самом добре от вопроса о человеческих понятиях о добре от готтентота до Канта и Конта.
То, что творит человек, есть более он
сам, чем
то, что он рождает.
Самое непонятное в понятии тварности есть
то, что при его помощи хотят человека отделить пропастью от Творца и вместе с
тем признать его ничтожным и целиком поставить в зависимость от Творца.
Свобода человека
сама по себе бессильна обратить человека к Богу, победить грех, победить собственную бездонную
тьму, преодолеть свой собственный рок.
Благодать же исходит от Бога, а не от человека и не означает обращения человека к Богу, победу
самого человека над злом и
тьмой, не есть ответ человека Богу.
Но срывание с древа познания добра и зла означает жизненный опыт злой и безбожный, опыт возврата человека к
теме небытия, отказ творчески ответить на Божий зов, противление
самому миротворению.
Пролог на небе в «Фаусте», мотив которого заимствован из книги Иова, говорит о
том, что Бог
сам допустил зло для испытания, для благих целей.
Современная психология бессознательного, открывающая в человеке страшное подполье
тьмы, разоблачающая низменный характер
самых возвышенных состояний,
сама по себе уничижает человека, втаптывает его в грязь.
Это есть роковой вопрос о
том, есть ли добро — добро, который в
самой постановке своей есть парадокс.
Самый факт существования человека есть разрыв в природном мире и свидетельствует о
том, что природа не может быть самодостаточной и покоится на бытии сверхприродном.
Сознание есть интуитивный акт человеческого «я» относительно
самого себя, после которого пережитое входит в память, и вместе с
тем различение «я» от «не я», от окружающего мира.
И если человек находится в гармонии с нормами и законами цивилизации и социальности, если он даже
сам их создает и поддерживает,
то это еще не значит, что эта норма и закон овладели его бессознательным.
И наиболее интересно
то, что он обманывает себя и неискренен с
самим собой.
Когда философ или ученый открывает истину,
то он стремится к
самой истине, а не к счастью, хотя открытие истины может дать счастье.
Но
тем самым он хочет ее сделать сознательной.
Обыденность (man sagt, on dit, говорят) есть охлаждение творческого огня жизни, и нравственное сознание в обыденности всегда определяется не
тем, что думает
сама личность, а
тем, что думают другие, не своей совестью, а чужой совестью.
И это покупалось
тем, что
сама благодать подвергалась законническому перерождению.
И нужно, чтобы
сам Бог низошел в глубь
той свободы, в ее бездонную
тьму и принял на себя последствия порожденного ею зла и страдания.
И вместе с
тем жалость есть
самое сильное доказательство принадлежности человека к другому миру.
Страдание
самого Христа определилось
тем, что Он понес зло и грехи всего мира, всего человечества.
Парадокс в
том, что опыт аскетический погружает человека в
самого себя, сосредоточивает на собственном совершенстве и спасении, а опыт творческий отрешает человека от
самого себя и направляет на высший мир.
То раскрытие ценностей человеческой индивидуальности и ценности
самой этой индивидуальности, которое ставит своей задачей этика творчества, есть вместе с
тем освобождение от нестерпимого страха личности за себя и за свою судьбу, страха, порождающего идолопоклонство и суеверия.
Между
тем как она есть
самая древняя мораль человечества.
По творческому горению духа нельзя сравнивать христианства развитого и развернувшегося с первохристианством, нельзя сравнивать
тех, которые основали жизнь на пророчествах, с
самими пророками.
Если бы жизнь исчерпывалась законническими категориями,
то трагизма не было бы, ибо борьба доброго и злого может быть очень мучительна, но
сама по себе не есть трагедия.
Когда человек сознал себя свободным и творческим духом, он
тем самым поставил разрешение трагических конфликтов жизни в зависимость от своей свободы и своего творчества, а не от отвлеченного принятия однообразного, общеобязательного закона.
Мы не можем прорваться по
ту сторону добра и зла, как
того хотел Ницше, ибо нас подстерегает посюстороннее зло, и не можем остаться целиком по сю сторону добра, ибо
само это добро легко превращается во зло.
Если для осуществления нравственной жизни в чистом виде вы будете стремиться к совершенному строю, в котором по-новому должна осуществиться совершенная свобода человека,
то вы сталкиваетесь с
самой первоосновой человеческой свободы и можете подорвать и лишить всякого смысла нравственную жизнь человека.
Это связано с
самыми первоосновами нравственного восприятия и нравственного суждения, с отсутствием
того, что я назвал первородностью нравственных актов.
И
те, которые ставят себе целью истребление зла в других,
сами бывают полны зла.
Когда в
самом грешном и преступном человеке пробуждается совесть, это значит, что он вспоминает о Боге и о
том, как жить по-Божески, хотя бы он и не выражал это такими словами.
Вот как можно формулировать парадоксальный принцип этики: в своем стремлении к совершенству никогда не стремись к
тому, чтобы нравственное начало
само по себе сделалось преобладающим в жизни и вытесняющим все остальное, стремись к совершенной полноте жизни.
Но если воображение искажает
самое первичное восприятие реальностей,
то бытие разрушается для человека и подменяется фантазмами небытия.
То, что называется развратом, есть продукт сознания, бессознательное
само по себе не знает разврата.
Ужасно
то, что страдающий нередко
сам пользуется страданием для эксплуатации и истязаний других людей.
Но
те, которые являются орудием обнаружения неотвратимых последствий греха, кто ввергает в огонь зло и карает преступление, совсем не являются носителями высшего добра и сплошь и рядом
сами являются такими же грешными, злыми и преступными.
Основной этический парадокс в
том, что различение добра и зла, т. е.
самое возникновение нашего добра, связано с грехопадением, а в мире греховном и падшем никогда в чистом виде не действует добро.
Главное же
то, что «холодность» смертной казни и есть
самое большое обвинение против нее, и есть ее ужас.
Но
те, кому революция мстит и чья старая неправда и вызвала жестокости и насилия революции, не способны быть носителями правды против неправды революции, ибо
сама революция есть некая правда по отношению к их неправде.
И вместе с
тем в собственности есть онтологическое зерно, она имеет связь с
самим принципом личности, как это на опыте выясняется в попытках осуществления материалистического коммунизма.
Когда личности приписывается абсолютное право собственности, она делается тираном и
тем самым уже насилует других людей и мир.
Консервативное христианство готово оправдать и охранять
самый несправедливый социальный строй на
том основании, что существует первородный грех, что человеческая природа греховна и потому никакая социальная правда не осуществима.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен
сам собой.
Чем меньше женщину мы любим, //
Тем легче нравимся мы ей // И
тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, //
Сам о себе везде трубя // И наслаждаясь не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в
то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На
самом утре наших дней.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты
сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Ужель
та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, //
Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, //
Та девочка… иль это сон?.. //
Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?